Сергею Михайловичу, и между ними происходит безмолвный диалог понимания. Тренер жестом показывает что-то в воздухе, коротко поясняя:

— Двойной переворот.

Назар коротко кивает.

— Двойной переворот, — повторяет Назар уже серьезно, опускаясь на корточки прямо перед Ильей. — Штука хитрая. Знаешь, в чем главная хитрость?

Илья молча качает головой, но уже смотрит на него, а не в пол.

— Не в руках. И даже не в ногах. А здесь. — Назар кладет свою большую ладонь ему на живот. — Нужно, чтобы корпус работал как пружина. Чуть скрутился, и отпустил. Скрутился, отпустил. Давай попробуем просто постоять? Представь, что ты не ребенок, а юла. И тебя чуть-чуть раскрутили.

Я смотрю, как Илья, все еще всхлипывая, пытается повторить это непонятное движение. И как Назар поправляет его легким касанием пальцев к плечам. Потом Назар встает и делает то, от чего у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он легко, без лишних слов, подхватывает Илью под мышки, поднимает и крепко-крепко, по-мужски, обнимает. Не утешая, а как будто принимая его обиду, разделяя ее. Потом сажает себе на плечи. Илья вскрикивает от неожиданности, но слез больше нет. С высоты он видит мир иначе.

— Так, — говорит Назар, уверенно держа его за ноги. — Теперь ты у меня главный наблюдатель. Смотри, я покажу, что я имел в виду.

Он делает медленное, скручивающее движение корпусом, объясняя что-то о пружине, о центре тяжести. Илья слушает, завороженный.

— Я, кажется, понял! — вопит сынок радостно.

Потом Назар осторожно опускает его на пол и предлагает идти переодеваться.

Позже, уже в раздевалке, он, отводя меня на полшага в сторону, удивляет:

— Ань, — просит он тихо, почти шепотом. — Можно я его как-нибудь вечером на пустую арену на полчасика увезу? Покажу это движение на месте, без суеты. Без других детей. Да и еще что-нибудь интересное… Просто покрутимся, поиграем. Если ты, конечно, не против.

Он не требует, не решает за меня. Он спрашивает. Четко и уважительно. И в его глазах я вижу не желание побыть хорошим, а искреннее участие. Понимание того, что мальчишке сейчас нужен не просто взрослый, а человек, который говорит с ним на одном языке.

Этого я точно не умею. Я не про хоккей…

Смотрю на Илью. Он глядит на Назара с таким обожанием и надеждой, что мое сердце сжимается от щемящей нежности.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Можно даже сегодня. И в полной экипировке. Вы только меня зацепите, я вас в кабинете подожду: закончу дела, — хитрю немного.

— Безусловно, — Назар кивает, и поворачивается к Илье. — Слышал, капитан? Вечером у нас спецоперация по поимке неуловимого двойного переворота. Готов?

Илья выдает такую сияющую восторженную улыбку, что вся его предыдущая тоска растворяется в ней без следа. Он уже тянет Назара за руку, что-то быстро рассказывая.

Я стою и смотрю на них. На то, как два мужчины — большой и маленький — уже погруженные в свой мир понятных только им терминов и движений, направляются к выходу, чтобы обсудить план «спецоперации». И в этой странно-простой сцене, среди скрипа дверей и запаха булочек я наконец-то вижу не угрозу своему миру, а его логичное дополнение. То самое мужское плечо, которое не заменяет Илье меня, а просто есть рядом. И от этой мысли на душе становится на удивление спокойно.

Глава 24

АННА

Дорога до ледовой арены пролетает незаметно. Вечернее солнце бьет в лобовое стекло машины Назара теплым янтарным светом, а по радио тихо играет старенькая позабытая мелодия, под которую он слегка постукивает пальцами по рулю. Илья сидит сзади в своем детском кресле, которое Назар ловко переставил из моей машины, и без умолку болтает, а господин Черкассов поддакивает, задает вопросы и иногда поворачивается к сыну, чтобы улыбнуться. Я молча смотрю в окно на проплывающие дома и ловлю себя на странном ощущении: будто эта машина, и этот вечер, и этот маршрут существуют вне времени. Словно так и должно быть.

Пробок нет. Мы приезжаем быстрее, чем ожидалось.

— Ну что, командир, приехали! — объявляет Назар, заглушая двигатель. — Готов к миссии?

— Готов! — Илья уже отстегивает ремни, и его глаза горят таким азартом, что я не могу сдержать улыбки.

Мы проходим. Арена в это время действительно пуста — только дежурный делает обход, а вокруг тишина, нарушаемая лишь привычным гулом холодильных установок. Холодный воздух встречает нас знакомым свежим дыханием. Назар ведет Илью в раздевалку помогать с экипировкой, а я под предлогом срочного звонка отхожу в медицинский кабинет.

Мне действительно звонит Никита, и ответить хотелось бы вдалеке от всех.

Закрываю дверь, отвечаю.

— Аня, наконец-то! Ты совсем пропала, — его голос приятный, игривый, с ноткой легкого флирта, которая раньше заставляла меня улыбаться. Сегодня она звучит как далекое эхо.

— Привет, Никита. Извини, были сложные дни.

— Все в порядке. Слушай, я как раз хотел предложить… Завтра вечером освободился столик в том итальянском, помнишь? Там, где ты смеялась над моей историей про осьминога.

Он говорит, и я слушаю, ловлю его заботу, его легкость. Но с абсолютной кристальной ясностью понимаю: нет. Во мне ничего не отзывается. Ни трепета, ни ожидания, ни даже простой радости. Есть только тихая благодарность за те приятные моменты, что были. И понимание, что это — тупик.

У меня нет опыта в общении с мужчинами, когда бы я разрывала отношения. Оказывается, это нелегко. И быстрее было бы сделать это сейчас, но… как-то нечестно, что ли. Лучше сказать, глядя в глаза.

— Тот день был чудесным. Никит, — начинаю я мягко, глядя в зеркало на собственное отражение. — Завтра не получится. Давай я сама выберу день и забронирую столик?

На другом конце провода наступает пауза. Не тяжелая, а скорее озадаченная.

— Хорошо. Давай.

Легкость в его голосе сменяется серьезностью, которую я в нем тоже всегда уважала.

— Договорились. Я позвоню. Сейчас мне нужно к сыну.

Он молчит еще секунду, потом тихо вздыхает.

— Ты опять постоянно занята...

— Извини, — говорю я не слишком искренне. — Обговорим при встрече.

Он не задает лишних вопросов. Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и чувствую не облегчение, а всеобъемлющее напряжение.

Мы обязательно встретимся через пару дней, спокойно и по-взрослому поговорим, а пока так.

Тишина в кабинете становится звенящей.

Выхожу и закрываю кабинет, улавливаю пробивающиеся звуки с арены. Сначала — громкий радостный визг Ильи. Потом — низкий сдержанный смех Назара. Меня тянет к ним, как магнитом.

Неслышно подхожу к самому краю льда, оставаясь в тени трибун. И замираю.

Картина, которая открывается передо мной, вышибает воздух из