на ушах: идет подготовка к приезду «бати» – начальника института генерал-лейтенанта Симухина (за глаза прапорщика Симухина, по схожему расположению звезд на погонах). Меня эта суета не касается, стою себе спокойно на посту и встречу генерала с курсом пропускаю по уважительной причине. И вот час «икс». Ко мне подбегает будущий курсант Варламов, слегка бледный, и говорит, что на плац требуют абитуриента Зименкина.

– Я не могу, – отвечаю ему, – я же на посту!

– Иди, мне сказали тебя сменить, – упорствует Варламов. – Там построение.

Варлам заступает вместо меня, а я в беспокойстве бегу на плац. Там уже выстроились 400 человек, а перед этими рядами на всеобщем обозрении с поникшими головами стоят мои пацаны. Офицер приказывает мне пройти и встать к ним. Я присоединяюсь к землякам, и командир курса Кривко в присутствии генерала начинает обличительную речь про честь офицера, истинное предназначение военного и т. д. и т. п. Такая показательная порка: «Отчислить курсантов (таких-то) за нарушение дисциплины и всех моральных норм». Бла-бла-бла… Если бы мы жили в XIX веке, над нашими головами сломали бы шпаги!

Я ловлю взгляды однокурсников, стоящих напротив нас. Кто-то невербально выражает сочувствие, у кого-то в глазах тревога, кто-то с любопытством наблюдает за экзекуцией, но улыбаться не рискует. Взгляды девчонок из женского взвода полны недоумения: они не понимают, что же мы такого натворили, подробностей-то Кривко не озвучил. В воздухе висит тяжелая атмосфера, а мне весело на все это смотреть. Как никак, но минута славы!..

Но самым трудным испытанием для меня в тот день стала встреча с Саней Гусевым. Он подошел вечером, когда я все еще стоял в карауле, и сказал, что я поступил, как полный мудак, подставив многих людей. В том числе и его самого. И было неважно, что в письме я восхищался сержантом, но та драка в коридоре, внеочередная баня, магнитофон в казарме – все это не соответствовало уставной жизни института, все это была тайна нашего братства, которая не должна была выйти наружу.

Я попытался объясниться, но это не помогло. Гусев был прав, я подставил и его, и своих земляков. Пусть и по глупости, а не подлости. Но Саня Гусев повернулся спиной и зашагал прочь. Я стоял на посту и молча давился слезами.

И все-таки я был рад отчислению. Да, я поборол личную проблему, но искреннего желания стать военным у меня так и не появилось. Скорее, я отнесся к процессу поступления, как к интересному приключению. К счастью, не слишком огорчились и мои друзья. Все мы с радостью и шутками-прибаутками возвращались домой. И лишь один Макс попытался поступить в институт ФСБ на следующий год.

Какую бы мораль можно было извлечь из этой истории? Тяга к эпистолярному жанру спасла меня для журналистики? Ведь, не написав то злополучное письмо, я стал бы впоследствии офицером ФСБ. Или все-таки не стал бы по каким-то другим причинам… Ведь я пошел по пути, который сам не выбирал. Его определила за меня мама. И мое отчисление стало для нее позором. И то постыдное письмо другу, где я смаковал наш столичный блуд, зачитывали в кругу учителей моей школы, в педагогическом коллективе, в котором она работала. Потому пощечина от матери при встрече была полна горести, боли и досады. Но все же военная стезя – это был ее выбор, а не мой. Как и «художка» в старших классах, а за ней и неудачное поступление на факультет дизайна и архитектуры в Великом Новгороде. Я с детства любил рисовать, смотреть военные фильмы и играть в солдатиков. Но никогда не мечтал стать художником или офицером.

То же самое было со строительным факультетом НовГУ, на который я поступил после отчисления из военного института, но проучился всего полтора курса и бросил. Потому что гражданское строительство было также мне неинтересно. Мне вообще тогда было неинтересно учиться, и я не знал, кем хочу быть, не чувствовал себя своим на тех путях, по которым шел. А правильный вектор был обретен позже, когда никто меня к нему не подталкивал. Никто не давил. Просто однажды в жизни возникает такой момент, когда ты чувствуешь, что вот это мое, этим я и хочу по-настоящему заниматься. Не в мечтах когда-то, а здесь и сейчас. И в это мгновение важно не спасовать, а сделать выбор. И даже рискнуть. Возможно, многим. Но это будет твой выбор, ничей другой. И это будет действительно ТВОЯ судьба.

Снайпер-невидимка

Боже, какой вздор все эти инфантильные голливудские фильмы про супергероев! Ну, вот он, только самый реальный, стоит передо мной: как положено, на лице маска цвета мха, скрывающая лицо, зеленые доспехи и шлем, от которых отскакивают пули и осколки, в руках длинная, словно меч, винтовка, а с плеч свисает, струясь на ветру, плащ, сшитый будто из покровов какого-то болотного зверя.

– Вот эта поверхность, типа бахромы, – показывает свою маскировочную накидку снайпер 2-го армейского корпуса с позывным Техник, – она на воздухе быстро охлаждается и сильно размывает фон, если другой снайпер смотрит на тебя в тепловизор.

– То есть почти плащ-невидимка? – удивляюсь я. Ну, ведь сказка, ставшая явью, не так ли?

– Ну, не совсем невидимка, тепло все равно будет где-то пробиваться, но эти плащи или костюмы Джили являются в принципе самой лучшей индивидуальной защитой для снайпера. А для винтовки и всего остального выставляются экраны. Можно сделать приманку: что-то нагреть, кинуть в сторону и, может быть, по ней выстрелит противник и сам себя выдаст. Здесь огромное пространство для воображения. Ты начинаешь творчески обдумывать свои задачи, чтобы понимать, как может действовать враг. Где он, что в этот момент видит, есть ли у него вообще тепловизор.

– Это похоже на дар телепатии, чтение мыслей, – добавляю аргумент в копилку сверхспособностей нашего супергероя.

– Да. И, исходя из этого, ты обманываешь оппонента и тебе проще двигаться самому, – говорит Техник.

У Техника проникновенный карий взор, острый, точный, гармонирующий с его образом, и, кажется, такой взгляд и должен быть у снайпера.

– Бывает, сталкиваемся с бойцами территориальной обороны ВСУ, у них зачастую почти вообще ничего нет. Могут быть даже винтовки «мосинки», которым уже больше ста лет. У наемников, понятное дело, снаряжение посерьезнее. Есть тепловизоры, и дроны тепловизионные, они могут работать ночью. Это надо все учитывать. То есть в одном месте может быть противник с «калашом», а в другой местности уже снаряженный американским карабином М16 А1, ходить в полном «обвесе», и он легко тебя заметит, – продолжает рассказ Техник.