равенство все еще регулярно провозглашалось «принципом и основой свободы». Как мы увидим, они стали осмысляться в сущностном противопоставлении только после Французской революции, и этот взгляд до сих пор широко распространен36.

Тот факт, что афинское равенство, как и афинская свобода, на практике было сильно ограничено, не должен помешать нам оценить масштабы афинских достижений. Во-первых, как будет показано в этой книге, равенство всегда в той или иной мере сдерживалось, оно определялось исходя из того, кто или что исключалось из привилегированного круга равных, а также исходя из качеств, которые объединяли привилегированных внутри этого круга. Конечно, справедливо будет сказать, что при сравнении с идеальным стандартом инклюзивности или более универсальными нормами нашего времени афинское равенство оказывается удручающе неполным. Однако, если рассматривать его в контексте того, с чем люди имели дело ранее, достижение Афин представляется историческим.

Расширив круг граждан, насчитывающий на пике до 20–30 тысяч активных участников-мужчин, афиняне сформировали сообщество равных, не имевшее прецедентов, – более многочисленное, более осмысленное, более целенаправленное и более действенное, чем любое из существовавших прежде. «Впервые в истории сложного общества, – подчеркивает автор одного из классических исследований, – все коренные свободнорожденные мужчины, независимо от их способностей, семейных связей или богатства, были [признаны] политически равными, с равными правами на формирование государственной политики». Это было уже кое-что. Но так было не всегда37.

И так будет не всегда. Афинская демократия в конце концов оказалась недолговечной, она стала жертвой внутреннего напряжения и продолжительного противостояния со Спартой, закончившегося поражением. В 411 году до н. э. город перешел к олигархии, а затем, в 404-м до н. э., в год победы Спарты, – к правлению Тридцати тиранов. Хотя в последующие десятилетия некоторые аспекты демократии были восстановлены, наряду с исономией и исегорией, растущая концентрация богатства и постепенное изживание этоса общественного равенства привели к тому, что стабилизирующий баланс, который держался на срединных людях, был окончательно нарушен. Весы справедливости были расшатаны как богатыми, так и бедными, а затем перекалиброваны властью македонских царей. «В полисах установилось такое обыкновение: равенства не желать, но либо стремиться властвовать, либо жить в подчинении, терпеливо перенося его», – сетовал Аристотель, работая над «Политикой» примерно в последней трети IV века до н. э. Эти строки стали подходящей эпитафией равенству греков, но память о нем сохранится, вдохновляя новые устремления в последующие тысячелетия38.

5. Восстановление

Христианское равенство и образ Троицы

Вероятно, они не первыми бросаются в глаза – трое бородатых мужчин в тогах в левом верхнем углу богато украшенного резьбой раннехристианского саркофага. Более впечатляющими на первый взгляд кажутся изображения самих усопших – видной пары, мужа и жены, в центральном клипеусе или мускулистого Даниила со львами чуть ниже. По обе стороны от них – сцены христианской драмы, с участием змея и ангелов, Адама и Евы: Иисус превращает воду в вино в Кане и кормит толпу хлебом и рыбой; Лазарь воскресает из мертвых; Петр схвачен солдатами; волхвы приносят свои дары. По сравнению с ними трое бородатых мужчин, прижавшиеся к углу, выглядят довольно обыденно и при ближайшем рассмотрении почти не отличаются друг от друга. Строгие и серьезные, они кажутся погруженными в созерцание самих себя.

Однако именно эти трое дали гробнице ее название. «Троицкий», или, как его еще называют, «Догматический», саркофаг был первоначально захоронен в базилике Святого Павла в Риме примерно в 340 году н. э. Сейчас этот шедевр раннехристианского искусства хранится в Музее Ватикана. Это также одна из самых первых визуальных репрезентаций догмата о Троице, официально провозглашенного всего за несколько лет до этого на Никейском соборе в 325 году. Три человека, олицетворяющие Отца, Сына и Святого Духа, – это Троица, coeterni et coaequales – «совечные и равные», имеющие единое бытие и единую сущность.

«Троицкий саркофаг», ок. 340 г.

Три лица Бога видны в левом верхнем углу.

Все права защищены © Governorate of the Vatican City State – Directorate of the Vatican Museum

Это был совершенно новый образ равенства, который, казалось, бросает вызов чувствам и, возможно, даже самому разуму. Ведь как могли трое столь очевидно разных сущих – Бог Отец, являвшийся апостолам в виде порывов ветра или переплетающихся языков пламени[11]; Бог Сын, как Иисус, страждущий на кресте в муках Своей человеческой плоти; и Бог Святой Дух, парящий в небе в виде голубя, – быть «равными» и изображаться в искусстве внешне одинаковыми? Неудивительно, что тайна Троицы долгое время ставила в тупик верующих христиан. «Кто поймет всемогущую Троицу?» – вопрошал Блаженный Августин в конце IV века. Он посвятил целую работу «О Троице» (De Trinitate) тому, чтобы сформулировать ответ. В ней он исследовал отношения равенства, лежащие в самом сердце христианского учения1.

«Мы должны говорить о трех лицах – Отце, Сыне и Святом Духе, – утверждал Августин, – так, как мы говорим о трех друзьях, или о трех близких, или о трех соседях». Здесь он опирался на социальную аналогию, а также на техническую лексику, разработанную отцами-каппадокийцами – Григорием Богословом, Григорием Нисским и Василием Великим – по следам Никейского собора. Воспользовавшись различием, впервые введенным североафриканским теологом Тертуллианом в начале III века, они утверждали, что Отец, Сын и Святой Дух – уникальные существа (bypostaseis по-гречески; personae по-латыни[12]), которые тем не менее имеют общую сущность (ousia по-гречески; substantia по-латыни). В результате таких размышлений возникла формула «три ипостаси – одна сущность», используемая для описания совместно-равных отношений Троицы. Но эту аналогию можно применить и к людям, чтобы объяснить, как три конкретных человека – например, Петр, Павел и Варнава – были уникальными существами и в то же время разделяли общую природу человечества. «И сущность, и ипостась, – объяснял Василий Великий, – имеют между собою такое же различие, какое есть между общим и отдельно взятым, например между живым существом и таким-то человеком»2.

Августин исходил из той же идеи. Как бы ни были раздельны и отличны друг от друга «лица» Троицы, они имели общую сущность, которая подтверждала их «нераздельное равенство» (inseparabilis aequalitas), их «совершенное равенство» (summa aequalitas). И хотя человек, конечно – не равный Богу в величии или положении и «не равный Троице, как Сын Отцу», он все же «есть по образу» «приближающийся к Ней, как было сказано, некоторым подобием». В самом деле, «образ Троицы», утверждал Августин, отражается в «самом разуме», в тройственной связи между памятью, пониманием и волей3.

Августин будет придавать огромное значение этому последнему пункту. Настолько огромное, что психологическая аналогия, которую он использовал для соотнесения Троицы с