подрос. Говорили, что его уродство увеличилось пропорционально росту. Я этого не замечал. Вероятно, он стал бы настоящим монстром, если бы вырос до взрослой собаки. Но этого не случилось. В начале зимы Тролль зачумился. Ему ввели противочумную сыворотку, однако болезнь не уходила. Всегда чистые, чуть печальные глаза его были теперь мутны, тело изгибалось в жестоких судорогах. В перерывах между приступами глаза Тролля прояснялись, он лизал руки, извиняясь за причиненные хлопоты, и протяжно, по-стариковски вздыхал.

На восьмой день утром я обнаружил его окоченевшим, с мучительно оскаленными зубами. Это была только моя потеря. Я стеснялся показывать свое горе, опасаясь насмешек, и потому пережил его в одиночестве.

Прошли день, ночь; рано утром я положил Тролля на санки, отвез в степь и похоронил там в глубокой, занесенной снегом канаве. Стоя на ее краю, я горячо, взволнованно думал о том, какая большая и преданная душа жила в моем уродливом друге. Впервые, вероятно, коснулся я тогда истины, которую познал потом, – форма сосуда еще ничего не говорит о его содержании.

Вальда

Нет, я ничего не делал для того, чтобы завязалось наше знакомство. Я долгое время даже не знал, как ее зовут. Она сама подошла ко мне, когда я сидел на берегу пруда, привалясь к заляпанному мыльными натёками комлю ветлы, – тихими августовскими сумерками здесь, в уединенном уголке, купались возвращавшиеся с поля женщины.

Сейчас тут было безлюдно. С другого конца пруда, с мальчишьей копанки[17], доносились голоса ребят и докатывались едва заметные волнишки, покачивавшие самодельный, из пробки, поплавок с перышком-сторожком[18]. Пруд давно зацвел, от движения воды густовзвешенная зеленая муть сбивалась в клубы облаков. Здесь, в тени вётел, вода казалась особенно зеленой, как щавельные щи.

Она подошла так тихо, как подходят только к рыбакам и художникам, чтобы заглянуть через плечо, но я почувствовал ее присутствие и оглянулся. Она ответила мне взглядом прозрачных светло-ореховых глаз и виновато-извинительно шевельнула хвостом. Но тут пробка пошла по дуге, сторожок закивал своему изломанному отражению: в клубившемся «бульоне» что-то происходило… Я подсек и выкинул в траву золотистого трепещущего карасика. Она подскочила, придавила его лапой, но, устыдившись, должно быть, несдержанности, виновато скользнула по мне своим ореховым взглядом и вернулась к прежней позе.

– Ты что, дурёха, на крючок захотела? А потом что – вырезать его, что ли?!

Она чуть склонила голову, навострилась от впервые услышанного голоса и вновь уставилась на поплавок: самое интересное, как она поняла, было связано именно с ним. Я сидел к ней боком и вполголоса болтал просто так, ни о чем, как всегда говорят занятые своим рыбаки, художники и мастеровые. Слова в таком разговоре отрываются легко и бездумно, как опадающие листья, и только что сказанное слово исчезает так же бесследно, как слетевший, потерявшийся меж другими лист. Мои слова, кажется, ее смущали. Сознавая необязательность участия в таком разговоре, она все же догадывалась, что была единственной, к кому они адресовались, и не знала, как на них реагировать.

Она подергивала рыжеватыми бровками, притворно позёвывала и вздыхала, садилась или укладывалась по-русачьи, вытянув лапы. Это была немецкая овчарка, но с явной примесью то ли гончака, то ли просто дворняги. Одно ухо у нее было надломлено, а щипец[19], пожалуй, более туповат, чем у овчарок.

В нашем охотничьем доме служебные собаки симпатией не пользовались: настораживало их наследственное недоверие и подозрительность ко всякому незнакомому человеку, хотя, по существу, винить в этом следовало бы не собак, а их хозяев, постаравшихся вложить в своих питомцев собственное отношение к людям. Но у моей незнакомки в глазах было любопытство, напряженное внимание, смущение – всё, что угодно, только не подозрение. Прозрачно-чистым, изучающим и наивным был ее ореховый взгляд.

Она подскочила было и к следующему карасику, но я успел отдернуть рыбёшку с таившимся в ней крючком, – она приняла это как игру и заложилась бегать кругами, подминая крапиву и череду.

Карасик был последним, «загаданным». Становилось жарко, рыба, наверное, отошла куда-нибудь в тень, в прохладу, и брать перестала.

– Приходи, – пригласил я собаку. – Прихвачу и тебе удочку, раз ты такая рыбачка.

На крыльце я обернулся и увидел собаку на другой стороне улицы. Значит, она следовала за мной поодаль и теперь «засекала» дом, где я живу.

Несколько дней ее не было.

– Не тебя ли дружок дожидается? – глянула в окно мать, вытирая после завтрака чашки.

Овчарка с надломленным ухом сидела против нашего дома и неотрывно смотрела на крыльцо. Она ждала.

– Это не «дружок», это «она». Не знаю, как ее зовут…

Я стал собирать что-то, оставшееся на столе.

– Не приваживай, – остановила меня мать. – У нее ошейник, значит, есть хозяин. Да и вообще она, кажется, в порядке, не голодна.

В самом деле, не за подачкой же она явилась!

Собака встретила меня так, будто оказалась тут чисто случайно, она смущалась и не знала, можно ли выказать радость или все-таки лучше держать расстояние?

– Ты что пришла, дурёха? Сегодня рыбачить не будем… Купаться пойдешь?

По тону она все поняла, «улыбнулась», шаловливо ткнулась холодным носом в руку и облегченно поскакала вперед, оглядываясь, чтобы сверить направление.

На пруду никого не было. Стоял конец августа, Илья-пророк давно уже «капнул» в воду, остудил ее застрожавшими утренниками, купальный сезон, по народной примете, кончился, и мальчишки теперь если появлялись, то ближе к полудню.

Взбив коленями брызги, я вбежал в воду, а собака осталась. Она затосковала, растерянно заметалась по берегу. Может, она не знала воды? Я посвистел, настоял, и она решилась: прыгнула задрав нос, забарабанила лапами, но быстро успокоилась и уверенно поплыла за мной. На противоположном берегу она отряхнулась, обдав меня душем, и стала носиться по лужку, всхолмленному свежими кротовинами. Купание вызвало в ней прилив сил. Запыхавшись, она повалилась в траву, чтобы просушиться, поездить на спине, смешно дрыгая ногами, светлея животом с темными сосцами.

С пруда мы возвращались уже друзьями. Она не стеснялась заигрывать со мной, подставляя руке голову и, расшалившись, даже попыталась вскинуться мне на грудь лапами.

– Не надо, – снова остановила меня мать, когда я хотел отрезать собаке ломоть хлеба. – Зачем приучать ее к нашему дому?

Я узнал, как ее зовут, когда начались занятия в школе. Стоял ласковый солнечный день бабьего лета, показавшийся особенно радостным после надоевших уроков в сумрачном классе. Мы высыпали на улицу, и я увидел знакомую овчарку. Как она тут оказалась? Случайно или кого-то ждала?

– Вальда!