зал погрузился в вечерние сумерки. Восемнадцать ноль-ноль. Вокруг царило безлюдье — каждый готовился к выходу по-своему: кто-то в последний раз инспектировал снаряжение, кто-то провалился в тревожный сон, а кто-то просто замер в тяжелых раздумьях. Пит двигался в пустом пространстве, оттачивая элементы ближнего боя — не ради тренировки, а ради спасительного спокойствия. Клинок в руке. Уход влево. Выпад. Блок. Снова и снова. Ритм превращался в ритуал, движение — в медитацию.

Когда тело занято делом, разум наконец замолкает. Порой это единственное спасение.

За спиной раздались шаги — мягкие, уверенные, не скрывающиеся в тени.

— Не спится, пирожочек?

Джоанна. Кто же еще. Он не прервал серию, довел движение до логического финала и лишь затем вернулся в исходную стойку.

— Готовлюсь.

— Выглядишь так, будто способен проделать это и во сне.

— Способен.

— Тогда к чему всё это?

Он замер и обернулся. Джоанна стояла в нескольких метрах: руки в карманах свободных брюк, волосы в беспорядке, а с лица исчезла привычная маска язвительного вызова. Перед ним была просто женщина, чьи глаза выдавали долгую, изматывающую бессонницу.

— Потому что когда заняты руки, в голове спокойней, — ответил он предельно честно.

Она подошла ближе — без привычного кокетства или агрессии. Просто встала рядом, окинув тускло освещенный зал безучастным взглядом: пустые маты, безмолвные манекены.

— Тюрьма «Камень», — произнесла она вполголоса, и её тон изменился: исчезла острота, осталась лишь монотонная, пугающая ровность. — Я была в подобном месте.

— Я знаю, — негромко отозвался Пит.

— После освобождения я не могла сомкнуть глаз три месяца, — продолжала Джоанна. — Боялась провалиться в сон и снова очнуться там. В той тесной камере с вечно мокрым полом и запахом плесени. С их приглушенными голосами за дверью, от которых стыла кровь.

— А как теперь? Она подняла на него взгляд. Что-то в её глазах изменилось: лед не растаял, но стал прозрачнее, открывая спрятанную глубину.

— Теперь сплю. — Она помедлила. — Иногда даже без кошмаров. Не каждую ночь, но всё же.

— Это уже победа.

— Это хоть что-то, — она опустилась на край мата, обхватив колени руками.

Пит сел рядом, не нарушая её личного пространства.

— Почему ты можешь говорить об этом только со мной? — спросил он негромко.

Джоанна долго смотрела на свои руки, на едва различимые, но неизгладимые шрамы на запястьях — немые свидетельства её прошлого.

— Потому что ты по-настоящему знаешь, каково это, — она вскинула голову. —Я вижу это по тому, как мучительно долго ты проверяешь снаряжение. По тому, как в три часа ночи ты сбегаешь в зал. По тому, как ты замираешь, глядя в пустоту, и думаешь, что этого никто не замечает.

— Меня ведь тоже поменяли хайджекингом, — просто констатировал он.

— Я знаю, — кивнула она. — И потому рядом с тобой я чувствую себя… не такой надломленной. Словно есть кто-то, кто видит мои трещины, но не отводит взгляд.

Между ними воцарилась тишина — спокойная, полная горького взаимного признания.

— Ты не сломлена, Джоанна, — произнес Пит.

— Красиво звучит.

— Это правда, — он поймал её взгляд. — Сломленное перестает функционировать. А ты здесь. Ты действуешь. Ты идешь в бой. Ты выстояла там, где другие рассыпались в прах.

— А может, это и есть признак поломки? — в её голосе прорезалась едкая горечь. — Искать сражения, потому что мирная жизнь кажется чужой и непонятной? Ощущать себя живой только тогда, когда смерть дышит в затылок?

— Возможно, — не стал спорить Пит. Он помолчал, подбирая слова. — А может, это значит, что ты нашла в себе силы продолжать путь. Вопреки всему. Несмотря на то, что с тобой сотворили, что у тебя отняли и что пытались разрушить. Ты всё еще здесь, на ногах. И в этом нет ни капли слабости.

Джоанна долго всматривалась в его лицо. В её глазах промелькнуло нечто непривычное — тень благодарности или, быть может, мимолётное облегчение. Что-то сокровенное, что она обычно прятала за броней едких насмешек и вечного вызова.

— Китнисс знает, что ты здесь? — наконец спросила она.

— Она мне доверяет.

— А ты сам? Ты себе доверяешь?

Вопрос ударил в цель. Пит помедлил, подбирая честный ответ:

— Не всегда. Но я пытаюсь. Каждый божий день я стараюсь стать чуть лучше того человека, которым был вчера. Порой мне это удается. Порой — нет.

Джоанна медленно кивнула, принимая его слова.

— Это уже немало, — она поднялась на ноги и небрежно отряхнула брюки. Привычная маска вновь легла на её лицо, но теперь она казалась не такой плотной и непроницаемой, как прежде. — До встречи на ховеркрафте, пирожочек.

— Джоанна?

Она замерла у самого выхода и обернулась.

— Да?

— Ты не сломлена. Что бы ты там себе ни внушала.

Она улыбнулась — криво, болезненно, но на редкость искренне.

— Я поразмыслю над этим на досуге.

Дверь за ней закрылась, оставив Пита в звенящей пустоте зала. В руке всё еще покоился нож — иссиня-черный, с идеально выведенным лезвием.

Сломленные люди неизбежно находят друг друга. В лабиринтах войны, в предгрозовой тишине перед боем, в те редкие мгновения, когда маски осыпаются и обнажается голая правда. Возможно, в этом и кроется высший смысл: встретить того, кто поймет без слов. Того, кто увидит твои трещины и не отшатнется в ужасе. Того, кто твердо знает: «надломленный» — еще не значит «мертвый».

Он вернулся к прерванному занятию. Выверенные движения. Ритм. Ритуал. В голове наконец воцарилась тишина.

***

Оружейная комната, восемь вечера. Здесь воцарилось предгрозовое затишье: большинство бойцов разошлись по каютам — кто-то вверял бумаге последние слова, кто-то замер, не сводя глаз с потолка. Каждый коротал последние часы перед выходом по-своему, наедине со своими призраками.

Нова стояла у раскрытого шкафчика. Внутри, в строгом порядке, замерла снайперская «Игла», поблескивали снаряженные магазины, аккуратной стопкой лежал запасной комплект формы. И там же, в глубине, притаилась фотография — маленькая, со стертыми краями и заломленным уголком.

Пит вошел бесшумно и замер в дверях, не желая вторгаться в её личное пространство. Но Нова почувствовала его присутствие мгновенно, каким-то врожденным инстинктом.

Она сжимала снимок обеими руками, вглядываясь в него так истово, словно стремилась навечно запечатлеть в памяти каждую черту, каждую полутень. Пит издалека разглядел двоих подростков на фоне обветшалого дома. Серьезная темноволосая девочка