которого в кабине не существовало: собственное зрение, за сужением которого следовало следить так же, как за температурой масла.

Перед вечерним вылетом Лунин молча поставил сапог на подножку и не убрал, пока я не допил воду. После посадки Хромов первым спросил:

— Чисто?

— Чисто.

Только тогда он свистнул — один раз, коротко.

* * *

Почта догнала полк вечером пятнадцатого июля.

Писарь вынес мешок к избе и называл фамилии. Мне достался тяжёлый треугольник со смазанными штемпелями. На обороте мать приписала: «Пишу на старый адрес части, другого не знаю». Письмо чудом прошло вслед за нами через прежний адрес части и несколько пересылок. Бумага размокла на одном сгибе и высохла жёлтой волной.

Это был не тот довоенный лист, который я нашёл в планшете в первый день. Тот настоящий Андрей успел прочесть много раз: сгибы стали мягкими, карандаш поблёк от пальцев. Новый треугольник Мария Фёдоровна складывала уже после начала войны, не зная, жив ли адресат и куда отступила его часть.

Я вскрыл его при коптилке.

Она начинала с еды. Сало берегла в погребе, сухари сушила понемногу, лук уже связала в пучок. Просила прислать правильный полевой адрес: тогда попробует отправить всё почтой, сколько примут, и две пары шерстяных носков заодно. Варежки ещё вязала — лето летом, а война, писала, к холодам сама не кончится. Чтоб я не форсил, портянки сушил и ел всякий раз, когда дают, потому что дома меня и мальчишкой к столу было не докричаться.

Потом шло хозяйство. Корова отелилась. Огород держится. Младшая сестрёнка теперь сама разбирает короткие заметки в районной газете, хотя трудные слова всё ещё шепчет по складам. В колхозе мужчин почти не осталось: призванные ушли, другие работали на дороге и станции; в поле вышли старики, женщины и подростки. Мария Фёдоровна писала, что ей не тяжело, и тут же перечисляла, как после конюшни идёт на сенокос, а ночью чинит мешки. Спину к утру не разогнуть, но это она так, к слову, чтоб сын не думал.

Весной умер дед Игнат, сосед, который резал Андрею ивовые свистульки. Мать спрашивала, помню ли. Я не помнил ни старика, ни свистулек. Помнил только чужой мягкий лист в планшете и строчку о корове.

О войне она спросила в конце. Просила не лезть вперёд, потому что сын у неё один. Просила писать хоть две строки. Ночью она слушала улицу: когда у калитки останавливались шаги, сердце замирало раньше, чем человек проходил мимо. Настя приходила дважды, всё спрашивала, нет ли письма. Ей тоже надо ответить отдельно, девка извелась.

В палатке спали, не раздеваясь. Один лётчик во сне продолжал давить ногами на педали; сапоги скребли по земле. Коптилка коптила край жестяной банки. Я перечитал материнское «не тяжело», а перед глазами встала собственная рука, не попавшая утром в пряжку.

Между нами было полтысячи вёрст и одна общая ложь: каждый писал другому, что держится легче, чем на самом деле.

Я взял карандаш.

Написал, что жив. Что машину починили. Что кормят исправно — сегодня это хотя бы не было полной неправдой. Дал обратный адрес без названия места и попросил не слать сало, пока не придёт мой ответ: часть движется, посылка может пропасть, а дома продукты нужнее. Носки, если уже связаны, пусть оставит к холодам. Просил не надрываться на сенокосе и поручить сестрёнке читать ей мои письма вслух.

Про деда Игната написал: «Добрый был к ребятне, раз свистульки резал. Земля ему пухом». Не приписал себе воспоминания, которых не имел.

Матери этого хватит или нет — я не знал.

Про Настю пообещал: напишу отдельно.

К концу письма рука перестала дрожать. Я перечитал лист. Ни одной военной тайны, ни одной красивой победы, ни одного слова о сером круге, который утром стягивал небо. Оставалось подписать.

Карандаш остановился над бумагой всего на миг.

«Твой Андрей».

Глава 13

«Ловушка»

Шестнадцатого июля Хромов опять свистнул перед взлётом.

Стоял у моей машины, пока Лунин проверял заплаты на крыле, натягивал крагу и посвистывал без мелодии — коротко, вниз. К утру четырнадцатого техники закрыли все дыры, привезённые нами с переправы. Новая перкаль серела поверх старой краски, будто крыло залепили газетой. Лунин надавил на одну латку большим пальцем, остался доволен и велел мотористу убирать стремянку.

Стоянка уже проснулась, хотя солнце едва вышло из-за леса: под деревьями кашляли непрогретые моторы, оружейники тащили ящики с лентами, у бензозаправщика ругались из-за помятой бочки. После прошлого боя три машины пришли в дырах, но ни у одной не были пробиты баки или тяги управления; техники получили две ночи и вернули все три в строй. На войне это считалось хорошей новостью. Никто не прибавлял, что следующая очередь может лечь на десять сантиметров левее.

— Своя готова? — спросил я Хромова.

— Моя раньше вашей готова. Старшина на вас больше времени тратит.

— На нём дыр больше, — отозвался Лунин из-под крыла. — И в машине, и в голове.

Хромов перестал свистеть, усмехнулся одним углом рта. Нос у него опять облупился на солнце. Обычный Петька — живой, выспавшийся, ничем не показывающий, как позавчера держал меня от падения одной короткой очередью.

Карточку выпуска после осмотра вернули Лунину, но он всё равно не отходил от машины, пока я не попробовал ремни и не прошёлся взглядом по приборам. Он не спрашивал, вернётся ли серая пелена. Такие вопросы задают тогда, когда ответ что-нибудь меняет; здесь ответом мог стать только приказ Гришина.

В штабной избе Гришин ждал у карты. Рядом стоял Дёмин с карандашом за ухом; тетрадь осталась на топчане вместе с планшетом.

На столе лежала телефонограмма, оборванная посреди строки. Дежурный успел принять направление, высоту и слово «прикрытие», затем связь с передовым постом пропала. Гришин не пытался восстановить отсутствующие числа догадкой: провёл на карте короткую черту от западного края к переправе и отодвинул бумагу.

— Пост дал большую группу с запада, — сказал Гришин. — Двухмоторные и сильное прикрытие. Числа нет: провод оборвался на середине передачи.

— До рубежа сколько? — спросил Дёмин.

— По времени — уже мало. Встретите снизу.

Он не стал делать вид, будто это поправимо. Провёл костяшкой по синей нитке реки, остановил палец на переправе.

— Поднимаю восемь. Четыре пары. Девятая машина остаётся на земле, резервом.

Кто-то у двери втянул воздух. Когда противник шёл большой группой, оставить исправный самолёт казалось расточительством. Гришин услышал.

Девятая машина