Встав на цыпочки передо мной, оглаживает ладошками лицо.

— Никита, что с тобой? Ты весь белый, как полотно. Губы синие.

Через силу стараюсь улыбнуться. А еще — устоять на ногах.

— Да всё уже, всё! — таблетки под языком, видимо, начинают действовать. — Нормально.

Рассерженно хмурится.

— Воронец! Если ты мне не расскажешь, то я…

Ее рука безапеляционно заползает в карман моих брюк и вытаскивает оттуда пластинку с парой оставшихся таблеток.

— Эт-то что еще такое?

— Да ерунда, — пытаюсь отобрать, кривясь от легких спазмов, сопровождающих резкие движения. — Так, доктор прописал.

Читает название, сосредоточенно хмурясь.

— От сердца, что ли?

— Да говорю же, что ерунда…

— Ты поэтому больше не плаваешь?

— Моряки ходят, а плавает га… — поспешно прижимает ладошку к моим губами, оглядываясь на Розочку.

— Знаю-знаю, что у вас там плавает! Рассказывай немедленно!

— Чего ж ты такая строгая, а? — боль в груди уходит, принося облегчение и делая мое ощущение счастья еще острее — всё классно ведь, и даже ничего не болит! — Видишь, уже всё в норме! Пошли дальше.

Ребенок, закончив рассматривать гриб, уже ускакал далеко вперед.

Но она не слушается. Порывисто обнимает меня, закинув руки на шею.

— Попробуй мне только…

— Что? — смеюсь. — Помереть? Ты меня тогда сама убьешь?

— Дурак!

— Но ты ж меня все равно любишь?

— Люблю…

От острого ощущения счастья перехватывает дыхание…

38 глава

— Никита, а не хотите ли нам рассказать, как же вы нас все-таки нашли?

Между строк по взглядам Валюши я читаю «кто же нас сдал?»

Вариантов немного: Серафима, её незабвенный Симеон и Макаровна. Больше просто никто не знал, куда мы отправились.

А, главное, зачем сдали? Сами же советовали мне спрятаться и переждать.

Хотя, конечно, я очень рада, что сдали…

Вот такая вот я противоречивая!

— Этот человек взял с меня клятву, даже под пытками не произносить имя, — улыбается Воронец. — Он просто понял, что мне ну очень надо, просто вопрос жизни и смерти.

— Всё настолько серьезно? — щурится из-под очков Валюша.

— Серьёзнее некуда, — притягивает меня к себе за плечи. Сидим, как подростки, в обнимку на диване. Мы вообще не разлипаемся — такое ощущение, что нас, как два магнита, тянет друг к другу.

И я касаюсь его руки, глажу ладонь, и всё внутри порхает, словно полчища бабочек взлетают и кружатся-кружатся.

— А не получится ли, как в прошлый раз? М?

Ох, как мне не хочется сейчас этого серьезного разговора! Как хочется побыть в моей чувственной эйфории подольше. Ничего не решать, ни о чем не беспокоиться. Просто знать, что он приехал! Что любит! Что еще нужно для счастья?

Но Валюша, конечно, права. Она-то не забыла, в каком состоянии подобрала меня, словно выброшенную из дому беременную кошку — мокрую, замерзшую, голодную. И если я за любовь готова сейчас простить ему всё. То она… из-за любви ко мне и Розочке, наоборот, не готова прощать!

Воронец напрягается, крепче сжимая мое предплечье.

— В прошлый раз мы были молодые и глупые. Разругались. Яська собрала вещи, чтобы уйти. Я не думал, что уйдет на самом деле! Думал проучить. Она ж эти вещи стабильно раз в неделю собирала. Чуть что не по ее, сразу за чемодан. Я не собирался ее прогонять.

— Но чемодан с балкона сбросил, — не выдерживаю и подливаю масла в огонь я.

— Мне вспоминить, какую дичь творила ты? — поднимает вопросительно бровь, посматривая на меня сверху-вниз.

Утыкаюсь носом в его грудь. Не надо. Я и правда, дурила тогда — вещи его ножницами резала, посуду била только в путь, орала на весь дом. Сейчас даже вспомнить страшно.

— Ты там не цыган случаем? — ворчит Валюша. — А то, смотрю, темпераментные оба. Мозг выключается сразу, как только сердце начинает работать.

— Нет. Я не цыган. Если бы был цыган, может, не случилось бы этого всего. Я тогда думал, что она так с чемоданом своим на лавке у дома и сидит. Было уже такое, проходили. Через час примерно выглянул в окно, а ее и след простыл. Оделся. По улицам побегал. Решил, что утром придет, никуда не денется. Но она ж упертая, как баран. Утром не вернулась. Я в табор поехал. Отхватил там по полной. Морду начистили так, что я чуть не помер, — смеется, а мне так его жалко становится, что я, дурочка, не о том думаю, что перетерпела сама, а о том, как ему плохо тогда было! — А на следующий день в рейс. Как увидели меня с двумя фонарями под глазами, так хотели в больничке прикрыть. Еле выкрутился. Вернулся через четыре месяца. Ее нет. Запил с горя.

— Вот вы, мужчины, всегда так. Если беда какая, сразу самый легкий выход находите — напился и забылся… А ее, — кивает на меня. Закрыв глаза, снова вжимаюсь лицом в его футболку. Все мои страдания и лишения того времени померкли перед сегодняшним счастьем. И я вот сижу, согретая его ласковыми руками, которые не на секунду не отпускают меня из теплого защитного кольца, и за всё за всё его прощаю. И даже, наоборот, думаю, что сама виновата не меньше… — Отец выгнал из табора, как только стал заметен живот. Удивляюсь я этим варварам! Ну, вот что за люди-то такие? Родную дочку на улицу в холод без помощи, без средств к существованию! Да из-за чего — из-за ребеночка! Это ж радость какая! — умильно смотрит в сторону играющей посреди комнаты на расстеленном покрывале Розочку. — Цыганочка наша маленькая. Но я и рада, что так случилась!

Мы с Воронцом синхронно переглядываемся.

— Мне вот Бог детей не дал. А внуков так тем более. А тут вон… — всхлипывает и, достав из кармана платочек, начинает вытирать глаза. — Счастье. Так какие у вас планы?

И я вдруг понимаю, чувствую, наверное, что она не просто так спрашивает! Что она боится, что Воронец нас с Розочкой заберет, а ей снова придется оставаться в одиночестве.

— Я вам сейчас расскажу. Только не спешите судить. Выслушайте, — начинает Никита.

И пока он рассказывает о событиях последних дней, о своей жене-изменщице, о ее дочке, я пораженно замерев, слушаю. А Валюша то и дело качает головой и повторяет: «Вот ведьма, эта твоя Илонка!»

А ведь и правда, ведьма! Надо же как с ребенком-то со своим поступает. А уж про Никиту и говорить нечего.

39 глава. Клятвы верности

Простые домашние дела делаем вдвоем.

Это так странно и, одновременно, волнующе —