– Уверяю, вы так быстро заскучаете.

– Уверяю вас, нет.

Сергей не знал, что ответить.

– Я же говорю, дурное воспитание. Во мне ничего святого.

– Приходите завтра.

Что еще он мог сказать? Евхаристия была для него самым главным таинством, и он искренне не понимал, как кто-то может обходиться без причащения истинных Тела и Крови Христовых. Котовский перекрестился, поклонился алтарю, у ящика для пожертвований задержался, повозился во внутренних карманах своего невозможного пиджака, нашел сверток, втиснул его в щель и, не оборачиваясь, вышел. Сергей смотрел ему вслед и не заметил, как подошла Машенька. Она всегда исповедовалась последней. И всегда говорила о маме. О том, как скучает по ней. В этот раз она долго не решалась. Сергей хотел домой, но терпеливо ждал. Ждал, когда Машенька решится признаться в прелюбодеянии.

– Я нарушила пост, – наконец сказала она.

Сергей вздохнул.

– Бабушка испекла наполеон, – сказала она чуть тише. – А ведь знала, что нельзя. Она специально. И не просто на молоке, а на самых жирных сливках.

– Иди с Богом, Маша.

– Может, покаянную молитву прочитать?

– Хорошо.

– Слава Богу, матушка теперь с нами.

Она перекрестилась и вернулась к лавке. Сергей понимал, что она схитрила, такое часто было в семинарии. Говорили вслух одно, а мысленно произносили другое. Вокруг Вики собралась настоящая толпа. Удивительная способность жены – притягивать людей. Сергей не обладал таким даром, и это плохо для пастыря. К нему должны тянуться. Много часов проводил он за беседой с отцом А., говоря, как он мог бы послужить Богу, будучи монахом или даже схимником. Отец А. всегда наставлял, что Богу служат через людей, нет большего проявления любви Ему, чем любовь к ближнему. Сергей смотрел на жену и думал, достаточно ли Богу ее любви к ближним. Она взглянула на Сергея и подмигнула, будто узнала его мысли. Ее не занимают такие вопросы. Она совершенно земная женщина. Она заботится о спасении здесь, а не о том, что будет после смерти. Но разве не о смерти и соединении с Господом мы должны заботиться? Не торопись на встречу.

Храм опустел. Вика разбирала вещи, которые привезла для нуждающихся. Она их купила, Сергей знал, но срезала ярлыки. Она часто так делала. Дома устраивала благотворительные ярмарки, на которых ее подруги жертвовали свою брендовую одежду неимущим. Вика всегда считала, что бедность – самый большой грех. И Сергей не мог с ней спорить, потому что никогда не мог выйти из этого спора победителем.

– Кто-то неслабо пожертвовал, – сказала Вика, заглядывая в ящик. – Закупорил щель тут. Есть ключи?

Сергей отпер ящик. В свертке оказалось пятьдесят тысяч. «Как же вовремя», – подумал он.

– Богатенький у вас приход.

– У нас, – поправил Сергей, но Вика не ответила на это.

Сергей запер храм и включил лампочки у вертепа. Овца спала в своем хлеву. Пахло теплым сеном.

После ужина, который Вика приготовила сама, ей захотелось посмотреть на реку, о которой так часто говорил Сергей. Она осторожно прошла через задний двор, заросший сорняками, пролезла через ограду, потому что в темноте не нашла калитку, и оказалась на берегу.

Река была тиха. И, хотя лед все еще сковывал ее, у самой кромки вода медленно, едва заметно натекала на песчаный берег, касаясь замшевых ботинок матушки. Пахло тиной. Она знала, что летом запах становился невыносимым. Только местные к нему привыкли. Могли купаться, загорать, рыбачить. Она поискала что-то, куда можно сесть, бревно или камень. Не нашла и уселась на мокрый песок. Коснулась его ладонями, закрыла глаза и прислушалась. Что шепчет это место? О чем говорит с ее мужем, почему он все больше и больше привязывается к нему? Слишком быстро, слишком сильно. Ей не удержать его. Послышался плеск, речка ответила.

– Ну хорошо, – сказала Вика.

Дома ей казалось, что поездка вернет его. Она надеялась, что муж выберет ее. Но он не выбрал. Не выбрал, когда согласился на ссылку. Она должна была его отпустить. Еще тогда. Как же она была слепа. Как же она была эгоистична. Только глупая девчонка могла так дерзнуть. Хорошо, поиграй, раз хочется, но знай – он мой и никогда твоим не будет, даже если тебе будет так казаться какое-то время, насладись им в полной мере, но потом отдай, и не смей роптать, потому что ты получила то, о чем мечтала, о чем молила. Разве я не услышал твоих молитв? Разве я не ответил на них? Я ответил, я дал все, о чем ты просила. Но ты не оценила мой дар, не оценила моей щедрости. Так будь же сейчас так благодарна, как только можешь.

Вика поежилась. Ноги замерзли, речка медленно добралась до ее стоп, и теперь ботинки мокрые. Сколько она тут просидела? Полчаса? Час?

Сережа крепко спал, когда она вернулась. Она смотрела на его красивое лицо, ей хотелось запомнить каждую морщинку, каждый бугорок, шрам от ветрянки на подбородке, родинку под губой, складку между густыми бровями, будто даже во сне он напряженно думал. Она хотела всю ночь не смыкать глаз, смотреть на него, охранять его спокойный впервые за долгое время сон.

К утру она сделала афишу ярмарки. «В канун Нового года отпускаем старое» – взывал слоган. Это должно привлечь молодежь, которой оказалось много. Сережа же уверял, что хутор вымирает. Папочкина дочка Лилиана, не очень набожная, но жаждущая добрых друзей, Вика в ней почувствовала что-то близкое. Стеснительный Матвей, детей алкоголиков всегда видно, но добрый и старательный, из него может получиться хороший человек. Сероглазая и синеволосая Аня считает себя активной феминисткой, но, скорее всего, просто не может быть такой же красивой, как Полина. Полина. Она единственная, кто не говорил с матушкой. Это насторожило Вику. Ей нравилось читать людей, хотя она понимала, что это довольно тщеславное занятие для матушки, угадывать их отношения, тайные желания. Она считала, что у нее это получается неплохо. Например, она видела, как Матвей смотрит на Полину. Быстро, жадно, стыдясь самого себя. Это почему-то казалось ей противоестественным. И такие, как Полина, никогда не заинтересуются простым добрым парнем. Нет, такие хотят испытать. Что-нибудь, не важно что. Испытать на себе сильное чувство, запретное, болезненное. Что-то на грани жизни и нежизни. В ней чувствовался рок. И, хотя Вика наслаждалась своими наблюдениями, доброе сердце все же болело за девочку. Она всего лишь ребенок, который не умеет пока распорядиться всем, чем наградили ее генетика и Бог. Машенька, Сережа описывал ее как средних лет женщину, оказалась молодой, еще очень живой, еще очень влюбленной. В кого? Уж не в ее ли Сережу? Такое бывало дома. А как можно не влюбиться, когда