улыбаясь и глядя на девушку, что была от него на расстоянии трех этажей. — Думаешь, им, с их-то размерами, легко выживать зимой в лесу?

— Так это комплимент? — Илька явно начала улыбаться.

— Да. Не нравится сравнение?

— Нравится, — протянула задумчиво.

А потом, сделав глубокий вдох и резкий выдох — Дмитрий слышал её дыхание в трубке отчетливо, так, если бы она была рядом — вдруг выпалила:

— Прости меня, пожалуйста, за те слова, что я наговорила тебе в кухне. Я была не права… Не имела я права так говорить. Мы никто друг другу, чтобы я могла вот так вываливать на тебя свои обиды и злость… — резко вздохнула и тут же выдохнула. — Так ты простишь?

— А ты хотела бы иметь такое право? Хотела бы, чтобы мы не были друг другу чужими? — спросил и замер, сам от себя ошалев.

Что она с ним сделала? А главное, когда успела-то?

— Хотела бы… — выдохнула, глядя на него с высоты третьего этажа.

Услышав её ответ, Дубов замер. В груди запекло, а в голове стучало набатом — она хотела бы! Её, эту хрупкую девушку, не смущала его внешность! Он это видел еще там, дома, сегодня утром. Когда лежал в её постели и смотрел глаза в глаза, когда гладил по скуле, а она ластилась к его руке.

— Иль, мне надо тебе кое-что рассказать. О себе, о своем прошлом и не только о нем, — не стал пугать синичку словами об её отце.

— Сейчас?

— Да, ты права. Не сейчас. Не время и не место. Ты больна, должна лежать в постели и проходить обследования, а я тут со своими откровениями. Давай завтра…

— Дима! Нет! Стой! — перебила, прилипнув к стеклу окна и точно так же глядя на него, не отрываясь. — Не уезжай, пожалуйста! Я лягу и буду лежать. Я пройду все обследования, — затараторила, будто вдруг чего-то испугавшись, — только, пожалуйста, не уезжай! Знаешь, я ужасно боюсь врачей и больниц. Все эти аппараты, запахи, обследования. Каждый раз думаю, а вдруг у меня найдут что-то неизлечимое? Не бросай меня здесь одну, а? Ты видел, тут широкая кровать. Мы оба поместимся. Аркадий Игнатьевич же твой знакомый. Неужели он не разрешит тебе тут остаться?

— Понравилось просыпаться утром не одной? — попытался пошутить и улыбнуться, но понял, что не может. В груди все сдавило только лишь от того, как она назвала его по имени.

— Понравилось. Я первый раз так проснулась… — произнесла вдруг тихо и замолчала.

Она замолчала, а у него чуть не снесло к херам крышу от вопросов! Как первый раз? Этот ушлепок не оставался с ней на ночь? Он дебил? Как можно не хотеть просыпаться рядом с такой женщиной?

— Иля. Я иду. Иду. Не паникуй. Сейчас буду.

Дубов, не веря сам себе, заглушил мотор и вышел из машины.

Плевать, как это выглядит со стороны! Да, он идет к той, что поманила, позвала его к себе. Идет и понимает, что теперь так будет всегда. Бежать, если она позвала. Укладывать её спать и будить по утрам.

Если позволит… Если поверит… Если позовет еще хотя бы раз…

Потому что сейчас — это не считается. Сейчас ей просто страшно. Он сам не любил врачей и больницы. Так что да, он её понимает. Окажись кто-то другой на его месте, она бы и его позвала, лишь бы не оставаться одной.

Мысль о ком-то другом рядом с его боевой синичкой неприятно резанула в груди.

Нет! К черту все предрассудки! Вот сейчас он всё расскажет ей — кто он такой, и что его связывает с её отцом, потом спать уложит и поедет к Киборгу.

Сам поедет. Он должен знать, почему подруга Ильки оказалась в больнице.

Киборг точно знает, кто её так и почему. И не дай Бог с девушкой это сделали из-за Ильки!

А потом, поднимаясь в лифте и идя в палату к своей боевой синичке, понял — нет, нельзя сейчас ей всё рассказывать. Не время еще Ильке знать всю правду.

Про подругу, например, точно не надо. Да и с отцом её надо сначала всё перетереть, время пришло!

Только вот не всё в этом мире возможно контролировать. Даже ему. Ой, не всё…

Не мог он в данный конкретный момент знать, что, спустя всего лишь несколько часов, сорвется поздно вечером, почти в ночь, по одному-единственному слову, нет, её всхлипу в трубку, и приедет к своей синичке.

Зачем? А всего лишь, чтобы успокоить и уложить спать — на больничной кровати и на своей широкой, покрытой шрамами груди…

Глава 27

Илька не верила сама себе — она это сказала! Озвучила свой детский страх перед врачами и больницей в целом.

Об этой её фобии знала только Наташка. Отец тоже знал, но, наверное, уже забыл.

А теперь вот ещё и Дмитрий узнал… И не стал над ней смеяться.

А еще она… Вот же стыд-то… Господи, она ж его прямым текстом в свою постель позвала.

Илька отвернулась от окна и застыла там же, где стояла, глядя настороженным взглядом на дверь, приложив ладони к пылающим щекам.

Он ведь сейчас войдет к ней в палату!

Черт! Одно дело — говорить с ним по телефону, а другое — вот так, лично, глядя глаза в глаза. Особенно после её слов: "Тут широкая кровать, мы оба поместимся".

Дмитрий вошел в палату и всё понял без слов — девушка стесняется.

Не его. Себя. Своих слов. Своих признаний.

До ломоты в руках хотелось обнять её, стиснуть, прижать к своей груди. Дать понять, что всё правильно понял, что не обидит своим напором.

Черт! Да как к ней, такой испуганной, приблизиться-то? Как не сломать ей что-нибудь, стискивая в объятиях?

И как же, мать вашу, хочется, чтоб она обняла в ответ, прижалась.

Сама.

К его груди.

Не стал сразу к ней подходить и смущать.

Вошел и замер. Сделал один маленький шаг в её сторону и начал говорить, рассказывать, заговаривать, отвлекая, но продолжая двигаться в её сторону.

— Иль, знаешь, я когда-то очень боялся высоты. До темноты перед глазами, до трясущихся коленей и потных ладоней. А теперь вот сам управляю вертолетом, — увидев её испуганные глаза, поспешил добавить:

— Я не призываю тебя прописаться в больнице или ходить сюда как на работу. Я просто это к тому, что любой страх можно преодолеть. Особенно, если понимаешь его природу. Бывают страхи приобретенные, а бывают выдуманные.

— А твой…