«Прости, сынок. Мне жаль, что тебе приходится все это видеть, но я обещаю, что скоро все изменится».

Каждый раз он давал одно и то же обещание, но так и не сдержал его, а когда мне стукнуло восемь, исчез из нашей жизни.

Я рос без отца, в чьей помощи, защите и любви постоянно нуждался, как любой нормальный восьмилетний ребенок.

Он ушел, а вскоре забрал и мою мать. Она перестала для меня ею быть, когда начала тонуть в своей боли и тоске. Депрессия сделала свое дело, проглотив ее. С каждым днем она все глубже утопала в болоте, не замечая вокруг никого и ничего, помимо своих картин. Они стали ее отдушиной, способом находиться в сознании, насколько это вообще было возможно. В такие дни она запиралась в своей мастерской и полностью отстранялась от внешнего мира, включая меня. Она могла сутками не выходить оттуда, и, если бы я не приносил ей еду, ее бы это устраивало. И я был не против, потому что спустя пару дней заточения мама становилась мамой. Хоть на время, но ребенку и это было в радость. Она игнорировала меня, но я знал, что это не ее вина или желание, просто в ее голове все было запутано. Мама была больна, депрессия ее убивала. Тем не менее она отказывалась от лечения, да и не было никого рядом, чтобы помочь ей. Или мне.

Бывало, я приезжал домой из школы и находил ее сидящей на диване и смотрящей в одну точку. Холодильник был забит едой, новые лекарства лежали на столе, как и пакеты с одеждой и книгами. Я не понимал, откуда все это всякий раз берется, а от матери добиться ответа не мог. Мы постоянно ругались, точнее, ругался я, пока она просто смотрела на меня и улыбалась. «Мне так жаль, малыш», – говорила она и начинала плакать у меня на руках, пока не засыпала. Тогда я накрывал ее одеялом, а потом сидел у ее ног, смахивая предательские слезы. Мне было одиннадцать, я был напуган и нуждался в помощи, но единственный, кто должен был помочь, бесследно исчез из нашей жизни.

Однажды за мной приехали из социальной службы, узнав от соседей, что одиннадцатилетний ребенок живет один с больной матерью, и увезли меня. Помню, как мама кричала, что никому не отдаст своего малыша, что никто не смеет его забирать.

Каким-то чудом на следующий день меня вернули домой, и больше к нам никто не приезжал. Откровенно говоря, меня это отчасти расстроило. Я был ребенком, живущим в одиночестве и ежедневном страхе, что с мамой случится что-то серьезное. Мне пришлось стать родителем для нас обоих. Я готовил еду, кормил и одевал ее, помогал принимать ванну, расчесывал волосы и укладывал спать. У меня кончилось детство в юном возрасте.

Но были и хорошие дни, когда она становилась настоящей матерью, как и много лет назад: веселой, заботливой, интересующейся моими делами, любящей – живой. В такие дни она собирала вещи, покупала билеты на самолет и привозила меня сюда, чтобы мы могли провести время вместе, наслаждаясь свежим воздухом, и чтобы она могла найти вдохновение и силы для своего творчества, как утверждала. Я был совершенно не против.

Я не видел своего отца много лет. Даже когда мне исполнилось четырнадцать и мама умерла, он не приехал с ней попрощаться или поддержать своего сына. Она покончила с собой и оставила письмо, в котором просила прощения за то, что бросает меня одного, хотя сама большую часть жизни была одна.

Я так на нее злился. Не только из-за того, что она это с собой сделала, а за то, что чувствовала себя одинокой, хотя я всегда был с ней, даже когда она этого не хотела. Но этого ей оказалось недостаточно, а я не смог сделать больше.

После ее похорон меня по приказу отца отправили в школу-пансион с проживанием, в котором я проучился до поступления в полицейскую академию. С восьми лет я чувствовал себя сиротой, выросшим в ожидании лучших времен, но за эти четыре года в пансионе одиночество стало моим лучшим другом. И несмотря на то, что все это время я чувствовал себя брошенным, у меня никогда не возникало мыслей о смерти.

– Тут так прекрасно. – Мелодичный голос Адрианы вывел меня из темных воспоминаний.

Я направился к ней и встал у кровати, не отрывая от нее глаз.

– Да, вид потрясающий. – Я смотрел на нее, только на нее. Такую естественную, такую красивую. Ее ресницы порхали при каждом моргании, а глаза блестели от утреннего солнца. Так она была похожа на дом.

Адриана расплылась в широкой улыбке, когда птица пролетела мимо окна и приземлилась на край террасы, но как только девушка подскочила с места и направилась к окну, птичка взлетела так же быстро, как и прилетела. От этого соблазнительные и манящие губы надулись, а брови сошлись на переносице. Чертовски мило. На это невозможно было смотреть без желания схватить и прижаться к ней в отчаянном поцелуе. А еще вся эта картина и ситуация в целом вызывали странные чувства, которым не место ни в голове, ни в сердце.

Какого хрена я вообще об этом думаю?

Она не должна была так на меня влиять. Не должна была вызывать нелепые мысли и чуждые мне чувства. А я не должен был поддаваться ей. Несмотря на то что я принял решение не причинять ей боль и не использовать в собственных целях, она все еще оставалась дочерью моего врага, что означало, что мне ни в коем случае нельзя на нее отвлекаться и позволять мыслям заходить так далеко. Нужно держать дистанцию.

Именно этим я и планировал заняться, поэтому, продолжая злиться на себя из-за слабости перед Адрианой, взял джинсы и свежую футболку и вернулся в ванную, чтобы одеться.

Когда я вышел, она уже встала. Адриана заваривала кофе на кухне, все еще облаченная в короткие пижамные шорты и обтягивающую майку, которая абсолютно ничего под собой не скрывала. Очертания груди четко проступали под одеждой и манили прикоснуться.

Дис-сука-танция, чувак!

– Тебе с молоком или сливками?

– Определенно без молочных продуктов, – ответил я, стараясь не обращать внимания на чертовски соблазнительное тело перед собой.

Адриана просто пожала плечом, протягивая мне крепкий горячий кофе. Пахло восхитительно.

– Не мог бы ты в следующий раз купить карамельный сироп?

Щеки Адрианы залились румянцем, словно ей было некомфортно просить меня о чем-то, что странно,