на образец. — Его надо не продавать сейчас, а хранить. Складировать. В сухом, безопасном месте.

Мой взгляд встретился с его. «Склад номер семь», — прочитал я в его глазах. Сухой подвал. Для зерна — лучше не найти.

— Виллем уже на бирже? — спросил Якоб.

— Да.

— Найдите его. Пусть немедленно начинает продавать все контракты, все что у нас есть по южным направлениям. Французские вина, прованское масло, лионский шёлк. Продавать по любой цене, лишь бы избавиться от обязательств. Мы должны быть готовы увеличить закупки зерна.

Работа закипела. Я писал письма контрагентам, выводя чёткие, уверенные строки, которые лгали о нашем спокойствии. Пьер ушёл, чтобы через доверенных людей передать сигнал о приостановке всех операций. Виллем вернулся с биржи бледный — слухи уже поползли, как дым, цены на южные товары дрогнули, но пока ещё держались.

До того, как закончился этот неспокойный рабочий день, я не выдержал и зашёл к Якобу. Он сидел, изучая один из счетов.

— Что вы намерены делать? Я имею в виду вашу семью. Элизу, вашего будущего ребёнка, — у меня неожиданно сел голос. Я вдруг понял, что моё знание из 21 века о том, что такое чума, сейчас абсолютно бесполезно. Да и не знал я ничего, что могло бы оказаться полезным.

Якоб оторвался от бумаги и посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом.

— Десять лет назад чума выкосила здесь, в Амстердаме, каждого десятого. Люди умирали целыми кварталами. Это было тяжёлое время, но город справился.

Он подумал ещё немного и добавил:

— Я тогда сделал своё состояние. Людям не смотря ни на что нужны вино, пряности и зерно. Элиза. Я отправлю её и большинство слуг в Бемстер, на ферму. Это польдерные земли, там на мили никого из соседей. Думаю, Пьеру лучше находиться там же. С торговлей сукном в любом случае придётся подождать, лучше если он присмотрит за хозяйством. Что касается тебя…

— Я остаюсь. Просто думаю вам надо знать, — я на миг запнулся. Вот как ему сказать? Привет, я из будущего, большой спец по чуме и всему такому. — Чуму переносят крысы, блохи и заражённые люди.

— Сведения от твоих друзей из Сорбонны? — было не понятно, шутит он или серьёзен. — Что же, в таком случае нам надо будет укрепить подвалы и купить побольше крысиной отравы. А также полыни и лавандового масла против блох. Заражёнными людьми займётся Городской совет, у них в этом большой опыт, уж ты мне поверь.

К вечеру я снова оказался на своём складе на Ахтербургвал. Приказчик ушёл. Сторож, хмурый старик, сидел у открытых ворот, курил трубку и смотрел на воду.

— Будут новые грузы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Будут, — ответил я. — Но другие. Зерно. Много зерна.

Он кивнул, как будто так и должно быть.

— Подвал сухой. Крысы есть, но мы их выкурим.

— Да, закупите побольше крысиной отравы. Чума на подходе.

Я поднялся на второй этаж. Пустота здесь теперь казалась не безжизненной, а полной возможностей. Этим кирпичным стенам, этому сухому подвалу было всё равно, что творится наверху — война, чума, биржевая лихорадка. Они просто стояли. Твёрдо и неподвижно.

Я посмотрел в пыльное окно. Над крышами Амстердама сгущались сизые сумерки. Город зажигал первые огни. Он ещё не знал, что на пороге его дома уже стоит незваный гость, древний и беспощадный. Вернее, некоторые уже знали. И готовились к шторму, который не был ни попутным, ни встречным. Он был тихим, невидимым и всепожирающим.

На следующий день в конторе воцарилась лихорадочная, но организованная суета. Скрипели перья, хлопали конторские книги. Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге возникла знакомая, но до неузнаваемости изменившаяся фигура. Это был Мартен ван де Схельте, цветовод из Харлема. Его одежда, обычно опрятная, хоть и запачканная землёй, сейчас была в пыли и помята. Его лицо посерело от усталости и чего-то ещё, возможно страха, или гнетущей тревоги. В глазах, обычно подслеповатых и спокойных, горел огонь настоящей паники.

Все замерли. Даже Якоб, редко отвлекавшийся от бумаг, поднял взгляд.

— Месье де Монферра! — голос цветовода сорвался на хрип. — Вы здесь. Слава Богу.

— Господин ван де Схельте? Что случилось? — я поднялся навстречу.

— Из Лейдена прибежал мой племянник, подмастерье! — он залпом выпил из кружки с водой, которую протянул Пьер, и вытер рот рукавом. — Он видел это своими глазами. Дома, отмеченные красными крестами. Повозки, увозящие трупы за город. Чума в Лейдене. Это правда!

Он обвёл всех умоляющим взглядом, словно искал подтверждения своему кошмару.

— Я закрыл оранжерею. Заколотил досками. Но этого мало. Нужно уезжать. Подальше от городов, от дорог, от людей. У меня есть небольшое хозяйство во Фризии, на краю болот. Туда ещё не добралась ни одна эпидемия. Туда я и направляюсь. Сегодня. Прямо сейчас.

— Это благоразумно, — тихо сказал Якоб. — Но зачем вы к нам?

Ван де Схельте повернулся ко мне, схватил меня за рукав. Его пальцы, привыкшие к нежной работе с луковицами, сейчас впивались с силой клещей.

— У меня дело к месье де Монферра. Прошу простить, господа, — он потащил меня на улицу, — Нам надо переговорить наедине. Ещё раз прошу прощения.

Мы вышли на канал. Тёплый ветерок, запах цветущих лип, блеск воды. Все казалось безмятежным.

— Деньги, месье де Монферра! Чтобы уехать, чтобы переждать, чтобы начать там хоть что-то — нужны деньги. Наличные. А у меня всё вложено в оранжерею и в эти, — он сделал над собой усилие, — в эти сокровища, которые теперь никто не купит.

Он вытащил из-за пазухи небольшой, тщательно завёрнутый в вощёную ткань свёрток. Развернул его с дрожью в руках. На ладони лежала одна-единственная луковица, плотная, с благородным блеском чешуи.

— «Адмирал Лифкенс», — прошептал он. — Белоснежный тюльпан с лиловой, как кровь под кожей, прожилкой. У меня их двадцать. Двадцать совершенных экземпляров. По реестру гильдии, их цена, — он замялся, — в спокойное время, на закрытом аукционе — не менее тысячи гульденов за штуку.

В воздухе повисло молчание. Двадцать тысяч гульденов. Состояние.

— Но сейчас не спокойное время, — констатировал я. — Сейчас, когда люди бегут от смерти, им не до цветов.

— Я знаю! — почти закричал ван де Схельте. — Потому я и пришёл к вам. Вы — купцы. У вас есть связи, клиенты. Может, найдётся безумец, коллекционер. Я готов отдать их за бесценок. За шестьсот за луковицу. Нет, за пятьсот! Но сразу! Сегодня! Мне нужны наличные на дорогу, на жизнь, на оранжерею.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была агония ремесленника, вынужденного торговать душой своего труда. Что же, стоит попробовать. Хотя бы из