твоих – не нужно,

прекрати меня тревожить,

мы одно любить не можем!

Мне узор твоих обманов —

будто соль на свежих ранах.

Убирайся, злая лгунья,

прочь, бесстыжая хвастунья!

Твою ласку проклинаю,

Твою дружбу отвергаю.

Ненавижу твою славу,

не люблю твои /f. 461a / забавы.

Мне любить тебя негоже,

верить – не поверю тоже,

не пойду на зов сирены,

я – твой недруг неизменный!

Жизнь, клянусь тебе – тобою,

честь твоя – гроша не стоит:

ведь дары твои – не розы,

а мучения и слезы!

Слушай, маета земная,

я тебе не докучаю —

не гонись за мной повсюду,

пусть тебе я мерзок буду!

Мне твоя краса постыла,

ласки страстные – не милы.

Жизнь, ужель того не знаешь

ты, когда меня лобзаешь?

Что ж, бесстыдница, с позором

уходи, потупя взоры:

коль сама не уберешься,

горя, знай, не оберешься!

Вон из сердца, прочь из мыслей —

сам Христос меня очистит!

И назад глядеть не надо:

больше нет тебе пощады!

Ты, злодейка, удивилась,

что душа моя взъярилась?

Да ведь ты одна в ответе

за все гнусности на свете!

Ты мой разум помрачила,

слух душевный притупила,

обрекла меня на муки,

ты добру связала руки!

Удушить меня хотела,

а когда в глазах темнело,

ты толики даже малой

воздуха мне не давала!

Что творил я – стыдно молвить,

весь твоей покорен воле:

за любое ослушанъе

страшным было наказанье.

Мысль похвальную сначала

ты ощерившись встречала,

угрожать ей начинала —

и бедняжка убегала.

Если я хотел говеньем

упражнять свое смиренье,

ты шептала без стесненья:

«Тяжки муки истощенья!»

Если нищему монету

я давал, твоим советом

было: «Эй, не дело это:

сам пойдешь с сумой по свету!»

С бедными хотел быть вместе —

ты с притворным благочестьем:

«Тот спасти сирот сумеет,

чья мошна не оскудеет!»

Если плакал безутешно

над своим уделом грешным,

ты смеялась: от рыданий,

мол, слепым болваном станешь!

Если я радел о душах

бедных грешников /f. 461b / заблудших,

ты ворчала: «Эй, послушай,

сам себя спасал бы лучше!»

Если обличал беспутных,

Мне шептала поминутно:

«Ты порок исправил вряд ли,

а врагов нажил заклятых!»

Коль смирить старался гордость,

слышал вновь знакомый голос:

«Глупо кланяться, пойми же,

тем, кто хуже или ниже!»

Увидав меня за чтеньем,

ты бросала мне с презреньем:

«Ты бы лучше поработал,

по миру пойдешь в два счета!»

Коль работать принимался,

шепот твой не унимался:

мол, нельзя себя калечить,

слабы силы человечьи.

Если уступал при споре,

ты подзуживала к ссоре:

трусом, мол, того считают,

кто себя не защищает.

Если, не смыкая очи,

проводил в молитвах ночи,

слепотой меня пугала

и безумцем величала.

Коль, устав от трат бездумных,

вел расходам счет разумный,

насмехалась: «Эй, бедняга,

не прослыть бы в людях скрягой!»

А когда без сожаленья

стал я тратить сбереженья,

всполошилась: «Осторожней,

так ни с чем остаться можно!»

Бесконечному презренью

незнакомо снисхожденье.

Гнусностей сосуд, тебя я

бесконечно презираю.

Знай, погибших душ отрада,

глупых простаков услада,

пусть мне смерть глаза закроет —

не пойду к тебе слугою!

О том, как пармцы выгнали из местечка Кампеджине наследников господина Гиберто да Дженте

В том же, а именно в 1285, году пармцы выгнали из местечка Кампеджине всех без исключения наследников господина Гиберто да Дженте, как сыновей[2732], так и внуков. А выгнали их из местечка Кампеджине не только из-за застарелой ненависти к их отцу, то есть к господину Гиберто да Дженте, но также и потому, что возненавидели его потомство. О ненависти к отцу можно сказать словами Иезекииля, 18, 2: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». О том же сказано /f. 461c/ у сына Сирахова, 41, 10: «Нечестивого отца будут укорять дети, потому что за него они терпят бесславие». О ненависти к потомству сами дети могут сказать словами из Первой книги Царств, 12, 19: «Ко всем грехам нашим мы прибавили еще грех».

О недостатках господина Гиберто да Дженте. Смотри о том же лист 397

Кроме тех недостатков господина Гиберто да Дженте, из-за которых его возненавидели пармцы и о которых выше было сказано достаточно, смотри лист 397[2733], были еще и другие, о которых никак нельзя умолчать. Так, когда он правил в Парме, папа Иннокентий IV, проживавший в то время в Неаполе, прислал за господином Бертолино Тавернери, который был женат на его племяннице госпоже Елене, чтобы сделать его подеста города Неаполя. Обратился господин Бертолино к господину Гиберто да Дженте с просьбой отпустить его, и тот позволил, но потом забрал выданное уже разрешение, причем после того, как тот уже запасся всем необходимым для путешествия и весьма поиздержался. Более того, он отправил его в ссылку в местечко Ночето, где у того были владения, и там он провел в неизвестности множество дней и ночей, со страхом ожидая козней со стороны врагов, и особенно ненавидевшего его Паллавичини, который был в то время правителем Кремоны.

Как-то ночью услышал он шум, который частенько ему доводилось слышать, вскочил на коня и ускакал в поля, и всю ночь провел без сна под открытым небом, готовый к бегству.

Убедился господин Бертолино, что господин Гиберто да Дженте не желает менять гнев на милость и возвращать его в Парму, как ему до того обещал, и поэтому он самовольно /f. 461d/ покинул место ссылки и отправился к папе Иннокентию IV, который за ним посылал, и тот сделал его подеста и правителем города Неаполя. При нем папа встретил свой последний день и был погребен в кафедральном соборе этого города.

Благодаря господину Бертолино, подеста Неаполя, был избран папа Александр IV, ибо он