в чувстве вины? Неужто не может она никак вывести за грань восприятия то, что он пошел против своего Бога и погиб — ради неё? А может, дело было в том, как изменился он, освободив свою душу? Быть может, лишь пожертвовав жизнью, он стал по-настоящему живым?..

А затем Килиан вдруг отстранился, так и не дав их губам соприкоснуться. Сон начал рассыпаться.

— Нет, — тихо, но твердо сказал мужчина, — Если ты сделаешь это из жалости... Это будет мало отличаться от принуждения. Когда-нибудь. Возможно, в новой жизни. Мы встретимся снова. И я исправлю все свои ошибки. Стану тем мужчиной, которому ты смогла бы, не кривя душой, сказать «люблю». Я обещаю тебе, Лана. Но сейчас... В этой жизни. Будь счастлива. Возможно, с кем-то другим, с кем-то более достойным. Но будь счастлива. Пожалуйста.

Ответить ему Лана так и не успела.

В пустынях Черного Континента очень сложно отличать одного человека от другого. Скрывающая лица ткань, защищающая от песка и солнца, превращает любого в неясный темный силуэт.

Но со временем приучаешься обращать внимание на другие вещи. Походка, пластика. Каждый человек ходит по-своему. Нужно лишь увидеть это.

Сейчас Вотан не сомневался, что шел к нему именно Яруб. Только этот старик мог сочетать хромоту с какой-то основательностью. Он едва переставлял ноги, но почему-то не возникало сомнений, что каждый шаг он делает с твердой уверенностью, что это именно тот шаг, который нужно сделать.

Правда, сейчас сам Вотан этой уверенности не разделял.

— Я пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве, — сказал он, — Не беспокойся, я знаю дорогу назад.

Он стоял на краю каньона в километре от поселения ансарров. Днем отсюда открывался величественный вид. Ночью, в неверном свете ущербной луны, рассмотреть можно было мало что, но несмотря на это, для Вотана это оставалось любимым местом.

Здесь всегда можно было собраться с мыслями.

Ну, почти всегда.

— Уверен? — спросил старый знахарь, не переставая приближаться, — Как твоя болезнь?

— Боли почти нет, — ответил Вотан, снова отворачиваясь.

— Это значит, что ты излечиваешься?.. — не отставал старик.

— Это значит, что боли почти нет, — раздраженно повторил одноглазый.

Он прекрасно знал, что его «болезнь» излечить невозможно.

Потому что это вообще не была болезнь.

— Или ты просто к ней привык, — сделал вывод Яруб.

— Это тоже, — неохотно сказал чужестранец, — Слушай, что тебе нужно? Я сейчас не в настроении говорить. Тем более о своих проблемах.

— И именно поэтому поговорить тебе нужно, — заметил знахарь, — Причем сейчас, или завтра ты сорвешься на того же Джамиля, и кто-то из вас кого-то убьет. Итак, что случилось?

Какое-то время Вотан молчал. Его и без того снедал стыд за проявленную слабость. Но все-таки...

— Мой дар. Он играет со мной жестокие шутки.

Он не стал уточнять, что случилось. Нельзя было. Слишком близко к сердцу. Даже этим людям он не готов был поведать свою историю.

Яруб и не спрашивал.

— А может быть, он тоже излечивается? — предположил знахарь.

— Раньше он не работал так, — возразил чужестранец.

— Но ведь раньше и ты был другим, — парировал ансарр, — И даже не потому что ты жил в иной земле, носил иное имя и верил в иного бога.

Одноглазый промолчал.

— Не бойся меняться, Вотан. Перемены неизбежны. Ты, такой, как ты есть, это уже не тот ты, что был секунду назад.

— Я читал, что человек становится полностью другим за семь лет, — задумчиво заметил чужестранец, — Семь лет нужно, чтобы заменить каждый атом в его теле.

— Если есть причина меняться, то можно и немножко побыстрее.

Какое-то время Вотан молчал. Неясные предчувствия и страхи терзали его. Он очень боялся задать вопрос, который, как он чувствовал, нужно задать.

А потом он вдруг обернулся, впервые за весь разговор посмотрев на собеседника:

— А вы сами? Ансарры боятся перемен? Если завтра вам придется бросить свои дома и уйти в незнакомые земли, готовы ли вы на это?

— Мое поколение еще помнит, что совсем недавно мой народ был кочевниками, — ответил Яруб, — Но почему ты спросил? Ты что-то знаешь?

Чужестранец горько рассмеялся:

— Хотел бы я назвать это громким словом «знание». Нет, Яруб. Знания у меня нет. Лишь смутное предчувствие. Чувство, что я должен знать ответ на этот вопрос. Что скоро он мне понадобится.

Подняв голову, он устремил взгляд своего единственного глаза на ущербную луну.

— Что-то надвигается, Яруб. Что-то большое. Темное. Страшное. Я боюсь, что времена, когда война обходила эту деревню стороной, очень скоро подойдут к концу.

Глава 3. Ростки войны

— Арно Делаун, за твои преступления тебя будут судить!

— Нет, нет! Я не хочу! Так не может быть!

— Любой преступник понесет наказание!

— Но Килиан обещал, что я не понесу никакого наказания!

— До Килиана мы тоже доберемся. А ты сдавайся, и получишь справедливый суд!

— Нет! Справедливый суд приговорит меня к смерти! Я не хочу умирать!

— Ты умрешь — сейчас или после суда!

Тэрл отвернулся от кукольного представления, скрывая омерзение. Народ, однако, гоготал и улюлюкал над трусливым мятежником.

Над человеком, которого Герцог Леандр объявил своим наследником. Над человеком, которого Тэрл так и не смог защитить.

Город Неа-Кастория располагался на полуострове в озере Кастория, что в северной части Стерейи, близ альбанской границы. Вообще-то Тэрл и пять человек его отряда не собирались там задерживаться. Заехать по пути, пополнить припасы, узнать последние слухи...

На последнем пункте они и застряли. Выяснилось, что на день раньше их в Неа-Касторию с неизвестной целью прибыла сама Владычица Ильмадика. Как некоторые считали, с инспекцией, потому стража нынче работала куда старательнее, чем обычно, и при проверке документов мятежники каждый раз рисковали разоблачением.

Кроме того, разделились мнения и в их отряде. Сразу четверо бойцов стали настаивать, что это шанс, который нельзя упускать. Владычица — сердце Ордена. Если удастся убить её, война будет окончена. И даже если убить её невозможно, можно её похитить.

Некогда так думал и сам Тэрл. Он единственный имел с ней дело раньше. Тогда его самонадеянность стоила жизни эжену Нестору, учителю Ланы. Сейчас никого из магов с ними не было.

Поэтому своей властью командира Тэрл категорически запретил пытаться убить или похитить Ильмадику. Но вот проследить за ней,