такими, каковы они есть, – не более чем ещё один способ самоубийства? Чем эта комната и эти люди лучше тех мрачных забегаловок и шалманов, от которых он бежал? Те же лукавые и нечистые лица, тот же грубый флирт и блестящие от майонеза губы… Да вот они, эти губы – перед ним. За столом уже играли в детскую бутылочку, и Разжогову выпало целоваться с Краевой.

В этот миг кто-то вошёл в полутёмную комнату и сказал:

– А Карпуша-то с Ежовой, кажется, договорился.

* * *

Как Разжогов отбросил целующую его Милу и выскочил из логова Селиванова, он не помнил. Дверь в комнату Кабиры была приоткрыта – вероятно, соглядатай, принёсший весть, не потрудился её затворить. В полутьме Разжогов увидел кровать, на которой, подмяв под себя тряпично расслабленную Ежову, возился Карпович – одной рукой он обнимал её за шею, другой шарил под задранным подолом. Своими губами Карпович ловил губы Кабиры, и та, вяло отбиваясь и тщетно силясь освободиться от навалившегося на неё груза, вдруг замирала, стоило ему впиться в её рот, сдавалась, как будто в этот миг происходило что-то совершенно её подавляющее, или, напротив, – оправдывающее, искупающее все мучения. Но как только он отрывался от её рта, тело Кабиры выгибалось, и она вновь пыталась выскользнуть из-под взгромоздившейся на неё туши.

Разжогов подскочил к кровати и резко сдёрнул Карповича на пол. Соперник был плотный, коренастый и тяжёлый, как дубовый комель, но охватившая Разжогова ярость придала ему сил.

– Ты что, сдурел? – поднялся на ноги Карпович. – Пошёл отсюда!

– Она же не хочет! Она же не понимает! – не сдерживал гнев Разжогов. – Она же пьяная в шапито!

Кабира лежала без движения, отрешённая и, казалось, вовсе не замечающая происходящего.

– Тем лучше, – не разглядев в сумраке огненного взгляда сокурсника, хохотнул Карпович. – Проваливай.

– Вместе, – отрезал Разжогов. – Уйдём – вместе.

– Да пошёл ты! – Карпович с силой оттолкнул его локтем. – Ушлёпок!

И тут же получил удар в челюсть. Сработала мышечная память – удар у Разжогова вышел резким и по-боксёрски точным. Карпович снова повалился на пол. Ухватив упавшего за ворот рубахи, Разжогов выволок его в коридор, где бил по лицу уже не спортивно – в кровь, куда придётся, не давая подняться на ноги давно переставшему сопротивляться противнику. Подоспевший Вася Овечкин еле оттащил разъярённого Разжогова от его жертвы. Собравшиеся на шум обитатели этажа с испугом смотрели на побоище.

Оставив Карповича с разбитым в кровь лицом на полу коридора, Разжогов вернулся в комнату Кабиры. Она сидела на кровати, прикрыв ладонью рот и едва сдерживая сотрясавшие её рвотные спазмы. Разжогов схватил мусорную корзину и поставил перед Ежовой; как раз вовремя – её тут же вывернуло. Жалкая, бледная, с мокрыми бессмысленными глазами, – она походила на человека, только что угодившего под поезд и чудом выжившего. Кабира откинулась на подушку, но очередной приступ рвоты вновь бросил её к корзине…

Потом, в душевой, под холодным дождём из гибкого шланга Разжогов неумело отмывал Кабиру, намочив ей всё платье. После этого, закинув её руку себе на шею и крепко обхватив за талию – она по-прежнему была пьяна, – отвёл в свою комнату, снял с неё мокрую одежду и уложил в постель, накрыв одеялом. Сам лёг на пустующую незаправленную кровать и отвернулся к стене.

Он долго не мог заснуть – случившееся потрясло его, горячие вспышки красными бутонами распускались у него под веками, стоило ему закрыть глаза. Но виной бессонницы было не только это… Лежавшая в полутора метрах от Разжогова хрупкая голая девушка – такая желанная, такая доступная, такая беспомощная – искушала его своим тихим дыханием, заставляя изнемогать и проявлять чудеса сдержанности. Нежность, жалость, вожделение – всё существо его искрило от мятущихся чувств, как искрят под напряжением оголённые провода… Лишь под утро он заснул.

Разжогову снилось, что они с Кабирой едут вдвоём в поезде: смотрят то друг на друга – глаза в глаза, – то в окно, и для снизошедшего на них умиротворяющего блаженства этого вполне достаточно. Он слышал ритмичный перестук колёс, и в этой счастливой поездке ему хотелось остаться, никуда не приезжать, – он готов был ехать день, два, неделю, и чтобы за окнами так же мелькали неяркие поля с кустами в утренних туманах, еловые и сосновые леса, тихие реки и станции, названия которых он не успевал прочесть…

Но утро навалилось в срок, строго по расписанию, как расплата за нечаянную радость этого сна.

* * *

Разбудили Разжогова – влажные, полные отчаяния всхлипы: на кровати, по горло завернувшись в одеяло, плакала Кабира.

За окном уже светило солнце, и на голубом весеннем небе были разбросаны редкие, белые, с подводами мягких теней облака. Голые ветки клёнов шевелились на ветру, то застывая, то разыгрывая стремительную пантомиму. Одинокая ворона на дереве обламывала клювом упрямый прутик – сгодится, чтобы вязать гнездо.

– Брось, – сказал Разжогов. – Ничего не было.

– А почему я здесь?

В этом вопросе заключалось столько детского обезоруживающего недоумения, что Разжогов не сдержал улыбки.

Он всё рассказал ей. Всё как было. Но несчастную Ежову его рассказ ничуть не успокоил.

– Какой ужас!.. – закрыла ладонями лицо Кабира. – Боже мой, какой позор!

Вид у неё был помятый и бледный, глаза – полны слёз. Смущённо натянув так до конца и не просохшее платье, она выскользнула из комнаты, запретив Разжогову провожать её.

Что́ именно Кабира имела в виду, закрывая ладонями лицо, он понял позже, когда, к своему удивлению, обнаружил, что никто, кроме Васи Овечкина, не верит, будто к Ежовой, ночевавшей у него в комнате, он даже не притронулся. Он честно признавался тем, кто такого признания заслуживал (Селиванов, ещё два-три сокурсника), как было дело, – но в ответ получал лишь хитровато-проницательные взгляды, словно бы говорящие: «Ну-ну, конечно, понимаем, девичья честь… Но мог бы и сказать как на духу, ведь тайна в нас умрёт, ведь мы – могила…». Если не верили ему – то кто же поверит ей? Кто?..

Разжогов и рад был бы помочь до крайности удручённой случившимся, такой трогательной в своём смущении и такой беззащитной перед вмиг разбежавшимися слухами Кабире – подставить плечо, взять под крыло, как-то прикрыть от насмешливых взглядов, – но вскоре, несмотря на заступничество старосты группы Овечкина и к вящему злорадству Карповича, его приказом по университету отчислили за учинённые «пьяное бесчинство» и драку в общежитии. Просить о помиловании декана Артёма Михайловича, вполне способного на понимание и сочувствие, было бессмысленно – подписанный ректором приказ обжалованию не подлежал.

Через два дня после