Я присмотрелась и узнала его: он выступал минут двадцать назад. Тот самый танцор, который выдавал сумасшедшую акробатику и сорвал свою порцию оваций.

— Скорее, прячусь от безумия, — я кивнула через плечо в сторону гудящего танцпола. — А ты сбежал от поклонниц?

Он усмехнулся, блеснув ровными белыми зубами. Вблизи он оказался еще симпатичнее, чем на сцене: проницательные карие глаза, четко очерченные скулы и очень расслабленная, уверенная манера держаться.

— Можно и так сказать. Решил сделать перерыв и увидел потрясающе красивую девушку, которая почему-то игнорирует наше главное шоу. Я Макс, кстати.

— За девушку, спасибо. Карина, — я чуть улыбнулась, забирая свою текилу.

Внимание Макса было приятным. Оно обволакивало, не давило и, что самое главное, отлично отвлекало от мыслей о том, что происходит сейчас на сцене.

— Очень приятно, Карина, — Макс заказал себе виски со льдом и повернулся ко мне всем корпусом, опираясь локтем о барную стойку. — И часто ты приходишь в такие места, чтобы сидеть у бара с таким независимым видом?

— Только по особым поводам. Сегодня, например, как раз отмечаю независимость.

— Ого. Звучит интригующе. И от кого же мы независимы? От начальника, от парня или от здравого смысла?

— От мужского эгоизма, — парировала я, слизывая соль с запястья и опрокидывая шот текилы. Горячая волна тут же прокатилась по пищеводу.

Макс рассмеялся, отпивая свой виски.

— Знаешь, я готов компенсировать тебе весь ущерб от чужого эгоизма. У меня сегодня выступлений больше нет, смена закончилась. Можем начать с еще одного коктейля, а там… как пойдет.

Его взгляд медленно, со знанием дела скользнул по моим губам, затем спустился в вырез топа и снова вернулся к глазам. В этом взгляде не было тяжести Баженова или его давящего собственничества. Это был легкий, откровенный флирт. Игра, в которую мне вдруг отчаянно захотелось сыграть.

— Заманчивое предложение, Макс, — я подперла щеку рукой, глядя на него из-под ресниц. — И как ты планируешь компенсировать? Устроишь мне индивидуальный приват?

— Зачем же ограничиваться танцем? — он наклонился еще ближе. — Я умею быть гибким не только на сцене, Карина.

— Да что ты говоришь…

* * *

Резкий свет резанул по глазам так, словно мне в лицо плеснули кислотой.

Я со стоном зажмурилась. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а тело казалось чужим, тяжелым и липким. В нос ударил незнакомый запах — смесь мужского парфюма, перегара и сигаретного дыма.

С трудом разлепив веки, я уставилась в чужой серый потолок.

Слева раздался мерный, тяжелый вздох.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову. На смятых простынях, раскинув руки и уткнувшись лицом в подушку, спал Макс. Одеяло сползло, обнажив его татуированную спину.

Сглотнула вязкую слюну и попыталась осторожно отодвинуться на край кровати, но неожиданно наткнулась бедром на что-то горячее. Точнее, на кого-то.

Сердце пропустило удар, рухнув куда-то в желудок.

Я скосила глаза вправо. С другой стороны от меня спал еще один парень. Светловолосый, молодой, с кольцом в губе. Я даже не помнила его имени. Не помнила, откуда он взялся, на каком этапе ночи присоединился к нам и как мы вообще оказались в этой кровати втроем.

Пиздец оторвалась.

Горло сдавило подкатившей тошнотой.

Я закрыла лицо руками, и в этой темноте под ладонями тут же всплыло холодное, презрительное лицо Игоря. Его голос зазвучал в голове так отчетливо, словно бывший муж стоял прямо сейчас над этой кроватью:

«Соне нужна стабильность, а не мать, которая прыгает по чужим койкам».

Меня передернуло.

Какая же я дура.

Жалкая, слабая идиотка. Решила доказать что-то Баженову? Поиграть в независимую стерву? А в итоге опустилась на самое дно, вызвав у самой себя лишь приступ глухого, удушающего омерзения.

Я ненавидела себя в эту секунду. Ненавидела каждую клетку своего тела, которое сейчас хранило следы чужих, случайных прикосновений.

Стараясь даже не дышать, я буквально сползла с кровати. На полу вперемешку валялась одежда.

Меня трясло.

Дрожащими руками я выцепила из этой кучи свое белье, натянула джинсы, путаясь в штанинах, влезла в топ. Не стала ни умываться, ни искать зеркало. Подхватила с тумбочки сумку и, как воровка, на цыпочках выскользнула из спальни, а затем и из квартиры.

Только оказавшись на улице, в сером утреннем тумане, я смогла сделать нормальный вдох.

В такси меня знобило.

Я смотрела в окно на пустые воскресные улицы, обхватив себя руками, и мечтала только об одном: забраться в душ, включить воду на максимум и тереть кожу мочалкой. Смыть с себя эту ночь. Смыть этот стыд.

Расплатившись, я толкнула дверцу и вышла на зябкий утренний воздух. Сделала шаг, подняла глаза и замерла, словно налетев на невидимую стену.

Прямо напротив моего дома был припаркован знакомый черный автомобиль.

А у капота, скрестив руки на груди и небрежно прислонившись к холодному металлу, стоял Баженов.

Глава 24

Я заставила свои ноги двигаться. Просто пройти мимо. Держать спину прямо, даже если мир перед глазами опасно кренится в сторону.

— Где была?

Остановилась, сжав зубы.

Медленно повернулась, чувствуя, как внутри вскипает злость.

— Баженов, а с какого перепугу я должна перед тобой отчитываться? Я свободная женщина, что хочу, то и…

— Да мне по барабану, — сухо оборвал он, даже не сменив позы. — Трубку чего не брала?

— Не хотела.

Виктор усмехнулся. Опустил тяжелый взгляд на свои кроссовки, словно обдумывая что-то, а затем снова поднял его на меня.

— Зачем, Карина?

Я молчала. Воздух застрял в легких. «Дура потому что».

— Ты ведь не такая. Зачем?

И тут меня прорвало. Нервное напряжение, похмелье, стыд — всё это вылилось в истеричный смешок.

— Не такая? — рассмеялась, разводя руками. — А какая, Баженов? Ты же меня вообще не знаешь! Что я люблю, что мне нравится, что бесит и из-за чего я могу злиться. Ты ничего не знаешь!

Он смотрел на меня не моргая.

— Любишь дочь. Нравится спорт. Бесит твой муж, а злишься ты на меня. Всё просто, Карин. — Он сделал короткую паузу и вдруг пригвоздил: — Понравилось?

— Что?

— Тройничок понравился?

Земля ушла из-под ног.

— Откуда ты…

Виктор хмыкнул, качнув головой с таким откровенным разочарованием, что меня замутило.

— Все вы бабы одинаковые. Как напиваетесь, так сразу начинаете написывать. С возрастом ничего не меняется, будь тебе восемнадцать или тридцать восемь.

Меня бросило в жар.

Дрожащими руками я вцепилась в сумочку, судорожно расстегивая молнию, и вытащила телефон. Экран загорелся. Два пропущенных от Сони. Десять от Баженова.

Я открыла мессенджер.

Сердце остановилось. На экране светилось мутное, смазанное фото.

Я, с растрепанными