– Я провожу сэра Альберто к ее высочеству, – послушно сказала я, получив приказ.

Вообще-то учитель не был рыцарем – строго говоря, у него вообще не было никакого титула, ни присвоенного, ни наследственного, так что «сэром» его можно было и не величать. Руперт, вероятно, считал, что я говорю так исключительно в насмешку над педагогом, но самому Альберто, кажется, такой титул весьма льстил.

Когда я вошла, Руперт сидел в какой-то невероятно высокомерной позе. При моем приближении он поднял голову – и стал удивительно похож на ожившую скульптуру из мрамора, облитую золотыми лучами солнца. Вот только даже в этом теплом свете он выглядел удивительно безжизненно.

– Ты, – сказал он мне и сделал долгую паузу.

– Ваше высочество? – отозвалась я спустя пару мгновений, наполненных ожиданием.

– Не сметь меня перебивать! – взъярился он.

Прошло уже четыре месяца с начала моей службы во дворце, но я все еще знала о Руперте слишком мало – потому что, собственно, не так уж часто его видела. Однако мне точно удалось узнать о нем одну вещь: он ненавидел, когда его перебивали. Получая встречную реплику, Руперт мгновенно срывался и мог даже начать сквернословить от злости, что поразительно не соответствовало его прекрасной внешности. Я же, в свою очередь, буквально не могла слушать его молча, не издавая побуждающих реплик, – такие долгие паузы он делал.

Сейчас мне оставалось лишь покаянно склонить голову и пробормотать:

– Прошу прощения.

– Умеешь играть на чем-нибудь? – высокомерно спросил Руперт, постепенно остывая.

– Немного на фортепиано, – сказала я.

– А петь?

– Моя мать была певицей Абада, – ответила я.

Матушка любила музыку, и я, вероятно, вслед за ней тоже к ней пристрастилась – настолько, что даже посетила несколько опер Арделла. Я с радостью посещала бы их чаще, но наш отец, увы, был чересчур прижимистым для подобного рода развлечений.

– То, что твоя мать была хорошей певицей, еще не означает, что ты тоже можешь петь, – хмурясь, заметил Руперт.

– Ну, кое-что я умею, – ответила я с напускной скромностью, мысленно фыркнув: посмотрим еще, насколько хорошо ты сам поешь!

– Значит, остаешься, – заключил Руперт.

– На вашем уроке музыки? – переспросила я.

Он величественно кивнул:

– Хотя бы подпоешь.

Лишний раз понаблюдать за ним, конечно, было полезно для моего дела, но перспектива в буквальном смысле подпевать наглому тринадцатилетке не вызывала у меня восторга. Вероятно, мои сомнения отразились на лице, потому что Руперт вдруг выпрямился и нервно спросил:

– Что, не хочешь?

– Что вы, ваше высочество, – ответила я, улыбаясь ему уже хорошо отрепетированной улыбкой. – Конечно же хочу!

Я знала, что Руперту не нравилось, как я улыбаюсь. Но с этим я ничего не могла поделать: к сожалению, демонстрировать искреннюю приязнь для меня было делом невозможным. Все, что мне удавалось, – это лишь кривоватый изгиб губ: нечто среднее между собственно улыбкой и неловкой усмешкой.

Я направилась к выходу из комнаты, чтобы встретить учителя музыки. Тем временем Тори, не особенно заморачиваясь вопросами этикета, подсела к столу и увлеченно доедала что-то из того, к чему Руперт не притронулся во время завтрака. Он подошел к ней и рассеянно похлопал по спине, как бы уговаривая не торопиться.

Отношения Руперта и Тори казались мне… странными. Когда Руперт видел Тори, то он улыбался ей так, словно с его плеч падал тяжелый груз. Было забавно наблюдать, как он исподволь заботился о ней – например, как сейчас, пока она ела с его стола. В такие минуты Руперт выглядел практически нормальным человеком.

Я так глубоко задумалась об этом, пока шла, что от мыслей меня отвлек лишь звучный голос:

– Ларриет!

Присев в изящном реверансе, я посмотрела на того, кто шел мне навстречу:

– Добро пожаловать, сэр Альберто!

– Давно не виделись, – улыбнулся он.

Сэр Альберто был пианистом Абада. Сама я его не знала, но он был близко знаком с матушкой и слышал обо мне от нее, потому и говорил так по-дружески.

– Между прочим, – заявил он, подходя ближе, – я недавно виделся с Амандой, твоей матерью. Она страшно тревожится о тебе, Ларриет. Ты не хочешь написать письмо домой?

О, я очень хотела… вот только не могла найти в себе достаточно мужества, чтобы сесть за него. Я не представляла, какими словами могла оправдаться перед родителями за свой внезапный побег. Заметив, как потемнело мое лицо, и, видимо, находя это милым, Альберт, в свою очередь, мягко улыбнулся:

– Когда я был в твоем возрасте, то тоже не раз сбегал из дома, – заговорщически сказал он, намекая, что понимает мои мотивы.

Мне стало неловко, и я отступила на шаг, пробормотав:

– Ее высочество ждет вас.

– О, так ты сегодня моя провожатая? – осведомился он, следуя за мной. – Это интересно. Я слышал, что ее высочество принцесса Лаперта не жалует подле себя никаких фрейлин… Кроме той замарашки, Тори, или как там ее. – Он слегка поморщился.

Судя по всему, Альберто находил отвратительной саму мысль, что члену императорской фамилии прислуживает простолюдинка. Мельком взглянув на его презрительно скривившееся лицо, я быстро отвела взгляд и сказала:

– Да, сегодня я вас провожаю.

– Ее высочество очень одинока, – добавил он после паузы, идя рядом. – Это слышится в ее музыке… Постарайся смягчить ее печаль своей песней, Ларриет, хорошо?

О, я в гробу видала и Руперта, и его печаль! Все его эмоции, какие я до сего момента имела счастье наблюдать, можно было пересчитать по пальцам одной руки – и я была уверена, что светлая печаль от одиночества в их число не входила. Он был попросту неспособен на столь сложное чувство.

Я ускорила шаг, злясь на Альберто за его дурацкую заботу о Руперте. К счастью, до музыкального салона оставалось совсем немного, поэтому продолжить этот разговор мы уже не успели.

– Ваше высочество, – позвала я, открывая дверь, – прибыл сэр Альберто.

Руперт сидел за роялем. Коротко кивнув учителю, он отвернулся и опустил пальцы на клавиши. Альберто, в свою очередь, достал скрипку, которую принес с собой, и приложил ее к подбородку, настраивая. Тори в комнате не было – она побаивалась Альберто.

Я опустилась на краешек бархатной оттоманки, слушая, как тихо повизгивает настраиваемая скрипка. Закончив ее налаживать, Альберто свободной рукой сделал жест в сторону Руперта, приглашая его начать.

Рояль цвета слоновой кости и медово-золотые волосы Руперта сочетались идеально. День стоял безоблачный, и солнечные лучи, проходя сквозь окно, мягко ложились на поверхность светлого инструмента, окутывая принца своим золотистым сиянием. Скрипка первой тихо повела свою мелодию, и я замерла, на мгновение совершенно очарованная всей этой картиной: солнечными лучами,