на людей они смотрят с подозрением. И кто их осудит – как будто мало любителей жаркого и отбивных. Никогда бы не подумала, что ты ничего не знаешь о Животных. Ты же упоминала как-то давным-давно, что говорила с Обезьяной, которую никто, кроме тебя, не видел и не слышал?

– Я не знала, правда ли это. И до сих пор не знаю. Всё равно никто мне не поверил.

– Да, ты всегда умела как-то хитро подсматривать из-под ресниц, коситься в сторону. Не переживай, это тебе ещё пригодится. А пока я вот что скажу: чтобы замечать то, что замечаешь, разрешение отца тебе не нужно. Какая-никакая, а свобода – смотреть, куда хочешь. – Она ковыряется в шитье. – Отец твой в своё время тоже был любитель втихомолку поглазеть на недозволенное, но, думаю, дальше дело не заходило. И среди духовенства это не редкость. А у матери твоей не то что взгляд, у неё и юбка погулять любила – но с жёнами священников такое тоже бывает. Но это всё уже неважно. Он вот теперь всё хлопочет о Панци. Но оно и понятно, хоть какая, но отрада, Панци – точно сын своего отца. И на этом, пожалуй, довольно, а то наболтаю лишнего, – добавляет она чинно, зажав во рту булавку. Она и так сказала немало лишнего, но Эльфи пока не хватает навыков жизненной арифметики, чтобы сложить воедино все нюансы поведения взрослых, так что смысл этой речи пролетает мимо её сознания.

– Что же, это сплошной заговор лгунов, да? – Голос у Эльфи делается тихий, скорбный, что обычно ей не свойственно, и няня это замечает.

– Любой ребёнок начинает взрослеть с того, что узнаёт, как его пичкали какой-нибудь Великой Ложью. В каждом случае эта ложь разная, но сулит в будущем много зла. Мне вот внушали, что у того, кто от рождения хорошенький, и еда на столе всегда будет. – Она вздыхает и поправляет свои обвисшие локоны. – И смотри, сколько я тружусь, чтобы заработать на хлеб.

– Но папа… он же ни разу не заикнулся ни о чём таком. Может, он просто не знает?

– Не прикидывайся нарочно дурочкой, у тебя плохо получается. Конечно, он знает. – Она делает паузу. – Ты ведь, наверное, не очень помнишь тот день, когда… ну, мы столкнулись с крокодрилусом?

– Нет, – отвечает Эльфи, слегка привирая; пробует свои силы в умении лгать.

– Я всегда подозревала, что твой дражайший отец пытался обратить в веру трёх ни в чём не повинных водяных буйволов, а им это пришлось не по душе. Они сперва пытались добиться от него, зачем это им нужно, а потом, в назидание, прежде чем отпустить его в лагерь, ещё сколько-то погоняли по реке. Но это только мои догадки.

– Это было так давно – считай, всё равно что не было. Но я про этих Медведей – они же совсем рядом с нами, у нас на глазах, но… но скрываются.

– Ну так их и доставай вопросами, если хочешь! – вдруг взрывается няня. – Этих Карликовых Медведей, или кто они там! Твой отец не хозяин тебе, Эльфаба, хотя и любит тебя настолько, что пытается дать тебе свою голову вместо твоей собственной. Я мешать не буду. Только братца с собой не бери. И Нессу тоже. Вернёшься – поболтаем с тобой об этом, но остальным ни слова, а то отец прознает. Он, чего доброго, станет настаивать, чтобы мы вернулись в джунгли, а мне и здесь хорошо. Тут есть полы, заметь! Первое дело – твёрдые полы. И ходить по ним надёжнее. И Нессе лучше – она себя увереннее чувствует. Ты вряд ли замечала, ты же совсем девчонка, тебя в твои тринадцать знай штормит – ни до кого, кроме себя, дела нет. От меня-то тебе что надо: чтобы я разобрала сундук с вещами твоей матери и вы бы потом сторговались с тем лавочником? Ну хорошо, вот этим я тогда и займусь.

32

Как любая тринадцатилетняя девочка – и в то же время совершенно иначе, – Эльфи действительно в основном погружена в себя, в глубины собственной личности. Она порывиста. Она рациональна, но суеверна. Она чутко воспринимает несправедливость, направленную против неё самой, но в отличие от многих детей в уязвимый период раннеподросткового возраста она с той же чуткостью замечает притеснения, что выпадают на долю других.

Возможно, в основе склонности Эльфи наблюдать и замечать лежит желание разгадать тайну Нессы. Её внимание к чужим страданиям – это не совсем сострадание, возможно, его вообще нельзя назвать одним словом. Порой Эльфи бывает эгоистичной, как и любой другой ребёнок, хотя ей не часто удаётся сравнить себя с какими-либо детьми, кроме брата и сестры. В их семье всё сострадание, если так можно назвать снисходительную доброжелательность, – это определённо вотчина отца. Нет, Эльфи – не святая. И становиться ею не намерена.

Поскольку её кожа не переносит воду, Эльфи закономерно нельзя назвать чистым и благоухающим ребёнком. Но, быть может, Животные, менее щепетильные в вопросах личной гигиены, отнесутся к ней с большим доверием, ведь она не пользуется кремами и благовониями.

Ночью, убаюкав Панци, она сворачивается под простыней, скорчившись, как раковина моллюска, словно в родовом спазме, в ожидании – когда же она станет настоящей, станет какой-то другой, не такой, как сейчас, станет собой. Ничем не отличаясь от любой человеческой девочки тринадцати лет. И всё же отличаясь безмерно.

33

На расстоянии Карликовые Медведи, возникшие из подлеска, выглядят забавными и уютными существами, словно вышли прямиком из детской сказки. Очевидно, они пришли к выводу, что Эльфи пришла одна, а не в качестве приманки каких-нибудь охотников, чтобы отвлечь их. Но чем ближе они подходят, тем больше рассеивается сходство с живыми игрушками – Эльфи видела, что такую роль с удовольствием исполняют прирученные кошки и собаки. Скийоти насторожены. Это чувствует даже Эльфи, хотя чтение человеческих эмоций даётся ей с трудом.

И это любопытно.

Искусством светской беседы девочка не владеет и не намерена когда-либо этому учиться. Она сразу идёт в атаку:

– Я не знала, сдержите ли вы слово.

– Слово для нас стоит недорого. Но мы здесь. – Ей отвечает Нери-нери. Лолло-лолло держится в стороне, его косой блуждающий взгляд создаёт впечатление, будто он ждёт появления кого-нибудь более интересного.

– Я хочу узнать хоть что-нибудь, – говорит Эльфи. – После того, как мы встретились, я немного порасспрашивала о говорящих Животных свою гувернантку. Но раньше я ничего о вас не знала. Что вообще бывают такие, как вы. Я чувствую себя такой глупой. Вы