забыли их купить; им не надо задумываться над тем, как подняться по лестнице, или тревожиться, что они не успеют пересечь улицу и красный сигнал застигнет их посреди мостовой. Они всемогущи и даже не подозревают этого. Да, они не знают, как много им дано, и ворчат на очереди за яблоками или на утомительно длинные собрания. Для Франтишека пойти на собрание было теперь непозволительной роскошью, запретным наслаждением. Алене он рассказывал обо всем этом с юмором. Нет, он не станет желчным, ни за что не поддастся бездеятельности и меланхолии. С Нового года он вернется в редакцию.

Молодая жена была его живой связью с миром. Она прибегала, розовая, немного запыхавшаяся от нетерпения узнать, как Франтишек себя чувствует, как действует пенициллин, который она впрыскивала ему по указанию клинических врачей; ее одежда благоухала свежим воздухом, молодой голос был звучен — в осеннюю комнату врывалась весна. Болтая, Алена вынимала продукты из нейлоновой сетки, которая могла вместить все что угодно, а пустая свертывалась в такой маленький клубочек, что его можно было подбрасывать на ладони. Она делала Франтишеку маленькие подарки: букетик, фрукты, журнал, который, она знала, его заинтересует, приносила новости и анекдоты из клиники. Она стряпала на электрической плитке ароматные блюда, а убранная ею комната словно светлела. Денег на телевизор у них пока еще не хватало; но к сочельнику они обязательно купят его, даже если для этого придется расстаться со знаменитой радужной шалью Алены и часами, доставшимися Франтишеку от деда. Но не слишком ли часто упоминала Алена о рождестве? Не звучали ли ее планы — поехать на год к Черному морю — несколько неестественно? Как бы там ни было, но, когда к ним зашли в гости завистливая Славка и ласковая Клара, они увидели счастливых молодоженов. И только на лестнице сказали Алене, что Франтишек выглядит плохо. Ах, боже! Она сама это знает лучше других.

Пока Франтишек мог хотя бы урывками писать, пока в нем теплилась хоть капля надежды, что он закончит, пусть даже черепашьими темпами, один из своих рассказов о здоровых людях, — рассказов, написанных во славу обыкновенной жизни, его состояние было еще терпимым. Он привык подчинять организм своей воле, научился экономно использовать имевшийся в его распоряжении ничтожный запас сил. Франтишек был скромен, нищенски скромен; но и это не смягчало демона болезни: он застилал мутной пеленой глаза, под которыми появились отеки, делал руку такой тяжелой, словно она держала не карандаш, а железный лом, заставляя мысль цепенеть в свинцовом безветрии.

Как и все мы, Франтишек сызмала был воспитан на принципах наказания и награды. К этому его приучили родители, школа, вся современная общественная жизнь. Но в чем вина тяжело больных, за что их так жестоко наказывают? Франтишеку едва минуло тридцать лет, и он переживал свою болезнь не только как физическое страдание, но и как грубую несправедливость, как что-то нелепое и обидное, совершаемое над ни в чем не повинным и беззащитным человеком. Борец, умирающий за идею, чувствует, как за его спиной вырастают крылья. Но кому какая польза в том, что ты мучаешься от случайной, глупой и отвратительной болезни, которая непрестанно навязывает тебе мысль о прощании с жизнью. Гнетущее отчаяние сгущалось в душе Франтишека. Хотелось взбунтоваться. Кому-то отомстить. Но кому?

— Слава богу, явилась, — встретил он Алену. — Что ты там делаешь, скажи на милость? Где ты столько времени пропадала? Дежурить ты должна была до часу. А взгляни, сколько теперь…

И он небритым подбородком указал на свои старенькие часы, лежащие на столике.

Весной, когда Франтишек находился в клинике, он чувствовал себя достаточно скверно. Но с каким самообладанием разговаривал он с Аленой, пока они были чужими друг другу. Теперь же он перестал сдерживать себя, словно это потеряло уже всякий смысл. И его слова без стеснения представали перед ней во всей своей непривлекательной наготе.

— Ты же знаешь Славку. Прилетела в последний момент, и пришлось ждать, пока она приготовится сменить меня. Мы ассистировали при переливании крови.

— Появились интересные пациенты? — со слащавой язвительностью перебил ее Франтишек.

Алена сделала вид, что не слышала.

— А потом бегала по магазинам, не оставлять же тебя голодным, Франтишек!

— Зря беспокоилась. Я видеть не могу еды. — Франтишек закрыл глаза. — Впрочем, — добавил он, — когда женщина приводит в оправдание своего отсутствия столько причин, она обычно умалчивает о подлинной.

— Ну, это уж слишком! — вскипела Алена. Ей приходилось теперь разрываться между клиникой и больницей у себя дома. А ведь и у нее были нервы! — Ты что же, думаешь — я встречаюсь с кем-нибудь? Скажи это по крайней мере прямо!

— Что ж, я бы не удивился… — уклончиво ответил Франтишек. В тоне его голоса прозвучало затаенное торжество: наконец-то он вывел Алену из равновесия. — Такая полная жизни, красивая, молодая женщина — и я? На что я тебе? Я теперь инвалид, страшилище!

Господи, от негодования она готова была растерзать этого Франтишека, если бы не жалела его всем сердцем. Но и сострадания своего нельзя было ему показать. Алена бросила все и подсела к его постели.

— А я так мечтала, что мы не скажем друг другу ни одного обидного слова… и вдруг… не сердись, Франтишек, что я вспылила. Да я бы ничего другого не хотела, как сидеть с тобой с утра до вечера.

Он строго изучал ее своими отечными глазами.

— Неправда. Лжешь. Для тебя это была бы тоска зеленая!

— Ошибаешься, Франтишек. Но ведь должна я и работать!

— Да, знаю. Я ни на что не годен! Собственную жену не могу прокормить. Но я тебе говорил! Я предупреждал тебя! Не нужно было за меня выходить…

— Перестань, Франтишек! Нашел что вспомнить! — Алена погладила его по щеке, он отстранился. — Почему я не должна была выходить за тебя, если я тебя любила?

— Любила, любила… А теперь не любишь. Только, пожалуйста, никакой жалости. Этим я сыт по горло, — со злостью сказал он и отвернулся к стене.

Уснул, и Алена тихонько занялась домашними делами, глубоко огорченная. Не только беспокойством о Франтишеке — то была печаль о чем-то драгоценном и хрупком, что выскользнуло у нее из рук, упало на пол и разбилось. С какой влюбленной отвагой, очертя голову, решилась она стать женой человека, на котором врачи поставили крест! Тогда она ощущала в себе силы вырвать Франтишека у болезни, помочь ему пройти через все испытания, разделить с ним счастье возвратившегося здоровья. И вот как все оборачивается! Правда, она знала, что выходит за тяжело больного человека, что больные брюзгливы и капризны. Но что