Появлению императорского указа об учреждении Русской Духовной Миссии в Иерусалиме предшествовали поездки в Святую Землю Андрея Николаевича Муравьва в 1830 и в 1838 гг., Авраама Сергеевича Норова в 1835 г. и архимандрита Порфирия (Успенского) в 1843–1844 годах. Их яркие записки о Святой Земле, а также соображения и предложения по обеспечению интересов России в Палестине и улучшению быта русских паломников, высказанные в отчетах, обратили на себя внимание Священного Синода РПЦ, МИД России и членов Дома Романовых. Значимую роль в принятии решения об открытии в Иерусалиме Русской Духовной Миссии сыграли доклад императору Николаю I обер-прокурора Священного Синода графа Н. А. Протасова от 1 марта 1841 г. и записка вице-канцлера К. В Нессельроде от 13 июня 1842 года. Первого из них – о тяжелом положении русских паломников в Палестине, и второго – о необходимости принятия ряда мер церковно-дипломатического характера по усилению русского влияния в Святой Земле.

Андрей Николаевич Муравьев (1798–1874, православный духовный писатель, историк церкви) после первого своего пребывания на Востоке опубликовал путевые заметки под названием «Путешествие ко святым местам в 1830 г.», в которых рассказал о христианских святынях Иерусалима и других мест в Палестине и о том, как встречал вместе с русскими паломниками Пасху в Храме Гроба Господня (прибыл в Иерусалим 23 марта 1830 г.). Сочинением этим А. Н. Муравьев, как отмечал в своих работах, посвященных Русской Палестине Николай Николаевич Лисовой, оказал большое влияние на формирование в русском обществе живого заинтересованного отношения к судьбам Святой Земли. В 1832 г. он был привлечен к работе в МИД, а затем – с учетом приобретенных им знаний о Палестине, равно как и установленных личных контактов с Иерусалимским Патриархатом, – назначен императором Николаем I еще и на службу в Священный Синод, секретарем обер-прокурора (2).

Неслучайно поэтому, в 1838 г., будучи камергером Императорского двора, он со специальной порученной ему миссией отправился в Палестину – для изучения политической обстановки и церковной жизни в Святой Земле. По возвращении в Санкт-Петербург поднял вопрос об усилении покровительства российского императора и всего правящего Дома Романовых над Святыми местами и высказался за учреждение в Иерусалиме Русской Духовной Миссии.

На необходимость улучшения положения русских паломников в Святой Земле указывал в докладе Николаю I (от 1 марта 1841 г.) и обер-прокурор Священного Синода граф Н. А. Протасов. Архиепископ Воронежский Антоний, отмечал он, уведомляет, что «по возвращении из Иерусалима поклонники Гроба Господня все вообще, с чувством соболезнования, повествуют о бедственном положении, в каком находится сия святыня, и … о затруднениях, с коими сопряжено пребывание в Иерусалиме соотечественников наших, не имеющих там никакого постоянного пристанища» (3). Преосвященный архиепископ Воронежский, докладывал обер-прокурор, предлагает в целях улучшения положения русских паломников в Святой Земле открыть в Иерусалиме странноприимный дом, с пребыванием в нем на постоянной основе «православного архимандрита из россиян с двумя или тремя монашествующими» – для отправления богослужения для паломников на понятном им языке. Использовать в качестве такого странноприимного дома, по мнению архиепископа, можно было бы «ныне почти стоящий в пустоте Крестный монастырь» (монастырь Святого Животворящего Креста), расположенный, согласно преданию, на том месте, где срубили то самое кипарисовое дерево, употребленное на изготовление Креста Спасителя.

13 июня 1842 г. вице-канцлер, граф Карл Васильевич Нессельроде (1780–1862) подал императору записку о мерах по усилению русского присутствия в Святой Земле. Составлена она была на основании соответствующих соображений и предложений российского посла в Константинополе Бутенева Аполлинария Петровича (занимал этот пост в 1829–1843 гг.) и российского консула, затем генерального консула в Бейруте Базили Константина Михайловича (служил там с 1838 по 1853 гг.), внимательно наблюдавших за деятельностью европейских держав в Святой Земле.

В ней, в частности, говорилось и о необходимости присутствия в Иерусалиме «русского духовного лица». Такое лицо в Иерусалиме, указывалось в записке, «могло бы быть ближайшим посредником между Священным Синодом и иерусалимским духовенством, передавать оному советы и внушения для пользы Православной Церкви, и иметь хотя бы поверхностное наблюдение за полезным употреблением собираемых в России для Святого Гроба Господня сумм» (3*).

В 1843–1844 гг. для предметного ознакомления с жизнью Святогробского братства и положением дел русских паломников в Святой Земле побывал архимандрит Порфирий (Успенский Константин Александрович, 1805–1885), настоятель русского посольского храма в Вене. В отчете о «паломнической поездке» в Иерусалим, где он провел около восьми месяцев, предложил создать в Иерусалиме Русскую Духовную Миссию как постоянное представительство Русской Православной Церкви при патриархах Востока, а также для «заботы о нуждах русских паломников» и для просветительской деятельности среди единоверного арабского населения. Высказался при этом за необходимость четкого разделения функций и полномочий в Святой Земле дипломатического и церковного ведомств. Проект свой о создании Русской Духовной Миссии в Иерусалиме представил 6 января 1845 г. российскому посланнику в Константинополе В. П. Титову.

11 февраля 1847 г. Всеподданнейший доклад вице-канцлера К. В. Нессельроде об учреждении Русской Духовной Миссии в Иеру салиме был утвержден императором Николаем I. В задачи миссии входило удержание в фокусе внимания складывавшиеся ситуации в Сирии и Палестине; контроль над расходованием пожертвований, поступавших из Российской империи; просвещение арабской православной паствы и покровительство российским паломникам.

Указом Святейшего Синода от 31 июня 1847 г. митрополиту Санкт-Петербургскому предписывалось отправить в Иерусалим Русскую Духовную Миссию под начальством архимандрита Порфирия. В инструкции главе РДМ указывалось, что он «не должен принимать ни малейшего участия в делах и вопросах политических; и может лишь делать, в случае нужды, изустные дружелюбные представления патриарху [Иерусалимскому] и консулу, когда заметит что-либо полезное к улучшению участи и доброму порядку русских паломников…». Начальнику РДМ надлежало, как подчеркивалось, «быть с консулом в постоянном единодушии» (4).

Надо сказать, что увеличение числа русских паломников в Палестину и активизация там религиозно-дипломатической деятельности России не на шутку встревожили нацелившихся на эти земли англичан. Так, в донесении министру иностранных дел Великобритании лорду Г. Палмерстоуну о пасхальных празднествах в Иерусалиме в 1840 г. тамошний английский вице-консул В. Янг выражал обеспокоенность в связи с большим количеством русских паломников в Иерусалиме. Высказывался в том плане, что многие из них являлись «отставными солдатами в мундирах», открыто рассуждавшими о том, что «в скором времени край этот будет под российским управлением» (5). Спустя четыре года тот же дипломат, но уже в ранге консула, рисовал еще более удручающую для англичан картину касательно будущности Иерусалима в связи с нараставшим паломническим движением россиян в Святую Землю. «Русские, – писал он, – вполне способны вооружить в пасхальную ночь до 10 тыс. паломников и захватить Иерусалим» (6).

В Лондоне и Риме открытие в 1847 г. Русской Духовной Миссии в Иерусалиме восприняли как религиозно-дипломатический ответ-демарш России на активизацию их деятельности в Палестине, в