— Готов, — ответил я просто.

И это была правда. Странно, но не чувствовал страха, лишь решимость, какая бывает перед прыжком в ледяную воду.

Брок хмыкнул, довольный, и наконец-то закурил — огонек трубки осветил лицо. Он уже собирался уходить, но заметил, что я не разделяю его торжества. Я сидел, сгорбившись, и смотрел на руки.

— Чего хмурый такой? — спросил охотник, выпустив струю дыма. — Дело сдвинулось, перспективы — во! А ты как на похоронах.

— Этот Тито… — вырвалось у меня, сам не ожидал, что скажу вслух. — Не выходит из головы.

Брок поднял бровь.

— На кой ляд он тебе сдался? Собаке — собачья смерть.

— Не знаю, —покачал головой. — Нахрена он в петлю полез? Я же его не трогал. Просто работал. Вины не чувствую, нет… Но будто этот его поступок всё тут… измазал.

Я обвел рукой темную бухту и спящую деревню.

— Перечеркнул всё, будто ржавчина пошла по хорошей стали. Погано на душе, Брок. Вроде пять лет жил тихо, строил что-то… А в итоге — сломанный старик и я, который ночью тайком переделывает его кривую работу, чтобы прикрыть чужую ложь.

Брок помолчал, разглядывая меня сквозь дым — лицо, обычно насмешливое, вдруг стало серьезным. Охотник шагнул к лавке и, крякнув, сел рядом. Доски прогнулись под его весом.

— Бывает такое, Кузнец, — сказал тот тихо. — Это не ржавчина, а знак. Когда место изживает себя — ты начинаешь видеть в нем только плохое. Всё начинает сыпаться, ломаться и вонять гнилью. Это мир тебе пинка дает: «Вали отсюда, ты тут засиделся».

Мы посидели молча, слушая прибой. Два осколка Севера на краю Юга. Я чувствовал странное облегчение. С Броком не нужно притворяться «простым парнем» — он знал, кто я, и знал цену крови.

Наконец, охотник хлопнул себя по коленям и кряхтя поднялся.

— Ладно. Засиделся я с тобой. Пойду.

Он выбил трубку о каблук сапога.

— В Мариспорт отправлюсь прямо сейчас — найду лодочника или пешком дойду. Не хочу время терять — вернусь как можно скорее. А ты…

Кивнул в сторону кузни, где гудел горн.

— Ты куй свою цепь. Это правильно.

В его голосе прозвучала неожиданная нота, что-то похожее на уважение.

— Правильно, что ты её делаешь за пьяницу. Будто долг отдаешь этому месту напоследок, чтобы уйти чистым. Понимаешь?

Я кивнул. Он, черт возьми, прав — старый волк видел глубже, чем казалось.

— Давай, иди уже, — усмехнулся я, чувствуя, как тяжесть на сердце отступила. — Пока не передумал.

Брок расхохотался, хлопнул меня по плечу и шагнул в темноту.

— Не передумаешь! Ты уже вкус крови почуял! Бывай, Кузнец!

Его шаги и удаляющийся свист стихли в ночи. Я остался один, внутри не было сомнений — был план, цель и работа.

Я встал и пошел в кузню. Там, в оранжевом свете, ждал Ульф, раскаленное железо и долгая ночь.

— Все готово! — доложил великан, утирая пот со лба.

— Отлично, — я взял молот. — Клади на наковальню. Начнем с пережженных звеньев.

Выхватил из горна кусок цепи. Даже без Системы видел, как зерно стали вспучилось, готовое рассыпаться в прах от любой нагрузки. Тито передержал его в огне, выжег углерод, превратив сталь в хрупкое стекло.

[Объект: Звено цепи №4]

[Состояние: Пережог. Структурная целостность: 32%]

[Анализ: Межкристаллитная коррозия. Риск разрушения критический.]

— Мягче, Ульф, — бросил я, укладывая звено на наковальню. — Как по стеклу. Нужно вернуть плотность, но не разбить.

Ульф кивнул, и его кувалда, способная плющить холодные слитки, опустилась почти с нежностью. Дзынь. Дзынь. Мы проковывали металл, буквально уговаривая зерна встать на место, уплотняя решётку, возвращая ей вязкость.

Затем — закалка. Не в воде, как любил Тито — это убило бы повреждённый металл окончательно. Я опустил звено в масло, белый дым ударил в ноздри, масло зашипело, обволакивая сталь защитной плёнкой.

[Восстановление структуры: 89%. Статус: Приемлемо.]

Мы перешли к сварке. Тито схалтурил — пять звеньев держались на честном слове, швы лишь прихвачены сверху, внутри зияли пустоты. Я окунул разогретые концы разорванного звена в баночку с белым порошком. Бура зашипела, расплавляясь, поедая окалину и открывая чистый металл для слияния.

Вряд ли старый кузнец знал про буру. Или знал, но жалел медяков на покупку у алхимиков.

— Давай! — скомандовал я.

Ульф ударил. Брызнули искры, похожие на фейерверки. Металл сплющился, вплавляясь сам в себя. Ещё удар. Ещё. Шов исчез, став монолитом. Никаких пузырей или грязи.

Я отер пот со лба.

— Хорошо идет, — пробормотал. — Теперь самое сложное, друг — новые звенья.

Нам предстояло выковать десяток недостающих колец. И вот тут начиналось настоящее испытание моей гордости — я должен работать плохо. Взял пруток и разогрел добела.

— Не старайся, — сказал Ульфу. — Бей чуть криво, оставляй следы бойка, не счищай окалину до конца. Понял? Это должно выглядеть так, будто ковал уставший старик с трясущимися руками, а не мы.

Ульф нахмурился — ему это не нравилось, парень привык делать «хорошо». Делать «плохо» нарочно было для него противоестественно.

— Тито криворукий, — буркнул он обиженно, но послушался.

Мы начали. Тук-тук. Удары стали глуше и небрежнее. Я намеренно загибал прут с небольшим отклонением, оставляя звенья чуть овальными, чуть перекошенными. Сердце мастера обливалось кровью, глядя на это уродство, но разум диктовал: «Так надо».

Час сменялся часом. Гора готовой цепи росла, змеясь по земляному полу.

Оставался последний штрих — подпись.

Взял тонкое зубило и выбрал одно из звеньев в середине — так, чтоб заметили не сразу, но заметили обязательно.

Примерился. Тито всегда метил свои работы — кривая буква «Т», вписанная в неровный круг. Я видел это клеймо на старых якорях, на петлях, на лемехах плугов. Это была его гордость, символ того, что в этой бухте есть мастер.

— Держи крепче, — сказал Ульфу.

Молот звякнул по зубилу. Раз, два, три. На горячем металле проступили линии. Я чуть дрогнул рукой на последнем ударе, чтобы линия вышла не идеально прямой.

Смотрел на остывающее клеймо, и странное чувство кольнуло внутри. Я подделывал имя человека, который желал мне зла, спасал его репутацию, воруя почерк. Было в этом что-то неправильное и одновременно — единственно верное.

— Готово, — выдохнул Ульф.

Снаружи мир изменился. Чернильная тьма ночи начала сереть, наливаясь предрассветной синевой. Первые