год Харлем станет эпицентром той самой «торговли ветром», о которой Якоб говорил с таким презрением, но механизмы которой я уже видел раньше — контракты на будущий урожай цветов и их перепродажа. В мастерских красильщиков царил порядок и проверяемое качество. В оранжерее ван де Схельте я уловил нотки будущего безумия. Когда придёт время, у меня уже будет знакомая дверь, в которую можно постучать.

Лёд под коньками звенел, будто предупреждая. Но я уже смотрел не под ноги, а на горизонт, где клубились тучи будущих бурь.

Глава 12. Март 1635. Информатор

Март в Амстердаме не был похож на весну. Это была затянувшаяся, промозглая агония зимы. Лёд в каналах потемнел, стал пористым и предательским, испещренным проталинами воды. С неба падала то мелкая, колючая крупа, то знаменитый ледяной дождь. Улицы, стены домов и деревья покрывались тонкой прозрачной коркой. Воздух в комнатах, даже у печей, был сырым и тяжёлым.

Отчёт о харлемских красильщиках лёг на стол Якоба и был принят с одобрением. Я опять втянулся в рутину обычных дел в конторе. Но мысль моя была уже там, где лежала завёрнутая в вощёную бумагу луковица «Герцога ван Толя».

Я знал, что существовали два вида торговли тюльпанами. Одна, настоящая, происходила на рынке цветов у Монтелбансторен. Там почтенные цветоводы продавали луковицы редких сортов тем, кто был способен выложить огромные деньги ради того, чтобы их клумба выглядела лучше чем у английского короля. Эта торговля охватывала маленький круг безумных коллекционеров и была практически незаметна извне. Другая жила по вечерам в душном, прокуренном тепле трактиров и цветочных коллегий. О ней говорили, шептались, с усмешкой или с горящими глазами, уже многие в городе.

Коллегия — это было важное слово в Голландии. Клубы по интересам, братства торговцев, художников, продавцов книг, парикмахеров, пекарей, кого угодно. А в последнее время коллегиями, то ли в шутку, то ли в серьёз стали называть стихийно возникающие сообщества, собирающиеся не для обсуждения красоты цветов, а для торговли этим новым для многих товаром. Там торговали не цветами и не луковицами. Товаром было право на луковицу, которая будет выкопана в июне. Право на луковицу, которая может родиться от материнской и даст правильный рисунок цветка. Право на перепродажу права. Это была торговля обещаниями, контрактами, расписками. Меня интересовал вот этот безумный рынок. И, естественно, там где были контракты, были и нотариусы.

Это были не те солидные господа, заверяющие контракты при мэрии, суде, бирже или в порту. Здесь всё было несколько иначе. Нотариусы, особенно молодые и голодные, сами приходили в таверны. За небольшую плату или даже кружку пива они скрепляли сделку печатью, составляли договор купли-продажи будущих луковиц, или договор перепродажи другого договора, что происходило намного чаще. Но до чистовика договора был его черновик. Протокол. Записи, которые вёл помощник нотариуса — клерк или ученик. Туда, в эти черновые книги, вносилось все — имена покупателя и продавца, суть сделки, условия. И самое главное — туда вносились цены. На каждую сделку, на каждый сорт тюльпанов. Доступ к этим протоколам был ключом к пониманию динамики этой странной торговли.

Я решил получить этот ключ и стал наблюдать.

Первый вечер наблюдения прошёл в таверне «Зелёный Дракон» у Ньивебрюгстега. Воздух был густым от пара, поднимающегося с мокрых плащей, от запаха дешёвого табака и горького пива. Свет сальных свечей дрожал в дымной завесе, выхватывая из полумрака лица — румяные, одутловатые, алчные.

Я занял столик в углу, заказал кружку пива и стал смотреть. Сделки рождались прямо за столами. Не было ни прилавков, ни аукциониста. Люди подходили друг к другу, обменивались тихими, быстрыми фразами.

— «Гауда», три штуки, после сбора, десять гульденов за штуку.

— Половина процента от клубня «Вице-короля». Даю задаток серебром.

— Нет, только расписка, только у нотариуса Ван Хове, он вон там, у камина.

У камина действительно сидел невзрачный мужчина в тёмном камзоле, с остро отточенным пером и чернильницей на столе перед ним. Рядом, на табурете, юноша лет шестнадцати, с бледным, усталым лицом, лихорадочно что-то писал в толстой, переплетённой в пергамент книге. Это и были протоколы. К ним подходили, диктовали условия. Юноша записывал, кивал. Нотариус потом переписывал начисто, ставил печать и подпись.

Я наблюдал за помощником. Он был ключевым звеном. Его перо фиксировало пульс этой лихорадки.

В следующие вечера я сменил ещё несколько мест. В коллегии безумия, так в народе уже начинали называть эти сборища, на Аудебрайстрат атмосфера была иной. Здесь собирались состоятельные купцы, врачи, адвокаты. Пили не пиво, а рейнвейн. Разговоры велись тише, но суммы назывались такие, что у меня замирало сердце — сотни гульденов за часть луковицы сорта «Семпер Августус». И нотариус здесь был важнее — в бархатном камзоле, с золотой цепью гильдии. Его помощник вёл записи с невозмутимым видом бухгалтера, считающего золотые слитки.

Я понял закономерность. Помощники были разными — молодые и голодные, старые и циничные. Но их объединяло одно — они были невидимы. Их не замечали, как не замечают мебель. Они были частью обстановки таверны. И именно в этой невидимости была их уязвимость и моя возможность.

Я выбрал троих, работавших в разных «горячих» тавернах.

Первым был Герард, помощник пожилого нотариуса в забегаловке «Три льняных цветка» на Калверстрат. Аккуратный и тихий. Я проследил за ним после работы. Он шёл не спеша, зашёл в бакалейную лавку, купил селёдку и хлеб, потом свернул в узкий переулок у Аудезейдс. Дом, в котором он жил, был скромным, но опрятным. Из окна первого этажа доносились детский смех и женский голос. На порог вышла беременная жена в чепце, взяла у него свёрток. Он улыбнулся — усталой, тёплой улыбкой. Это был человек с корнями, с обязательствами, с маленьким, но защищённым миром. Ломать такую жизнь ради моих целей было бы и жестоко, и опасно. Он слишком много терял. Его страх перевесил бы любую жадность. Его я вычеркнул.

Вторым был Виллем, сын владельца парусной мастерской на Гротебургвал. Он работал помощником у яркого, амбициозного нотариуса в коллегии безумия на Аудебрайстрат. Сам Виллем был щеголем — кружевной воротник, модные чулки, шляпа с пером, хоть и слегка поношенные. После работы он не спешил домой. Он направлялся в район Вармоэсстрат, где в окнах теплился тусклый розовый свет. Он был завсегдатаем двух заведений с девицами лёгкого поведения, его знали и встречали, похлопывая по плечу. Деньги он тратил легко и глупо. Но он был защищён состоянием и именем своего отца. Любой