– Мне ничего от тебя не нужно.

– Ну, конечно, зачем тебе безделушки, когда ты носишь такие драгоценности. – Нейт кивнул на ее руку. В полумраке он не мог разглядеть кольцо, но за ужином наверняка увидел достаточно, чтобы изойтись завистью. Ему всегда хотелось того, что было у нее.

– И что, палец мне отгрызешь?

– Боишься меня? – Он шагнул к ней, одновременно угрожая и проверяя пределы ее смелости.

Илайн не шелохнулась.

– Нет. Просто держусь подальше.

Ее ответ привел Нейта в бешенство – такое, что у него чуть пар из ноздрей не повалил.

– Стыдишься нас? Презираешь? Настолько, что даже о матери не спросишь?

Обвинения извергались одно за другим, а Илайн с отрешенной задумчивостью наблюдала, как извивается, словно червяк, шрам на его губе. Наверняка братец получил его за свои слова. Когда ей надоело слушать, она перебила его вопросом, который от нее требовали:

– Ну и как она?

– Плохо. – И это все, что он нашелся сказать об их матери.

– Надеюсь, любящие сыновья о ней позаботятся.

– Да уж не переживай.

Илайн заставила себя улыбнуться:

– А кто сказал, что я переживаю?

– Ну ты и стерва, – выплюнул Нейт.

– Спасибо, что заметил.

Илайн была готова к обвинениям, что она бросила мать и навсегда вычеркнула семью из своей жизни, и это почти не задело ее.

– А ведь она порадовалась за тебя, узнав, как хорошо ты устроилась в Делмаре. В газете написали, что ваш брак стал неожиданностью. Но все понимают, к чему такая спешка. – Его губы искривились, глаза скользнули вниз, к животу, пытаясь разглядеть под ночной рубашкой то, чего не было. Однако убежденность в своей правоте делала Нейта слепым. – Спиногрыз должен родиться Уолтоном, чтобы не остаться безродным щенком.

Вспыхнувшая в ней ярость придала Илайн сил не показывать истинных чувств, задетых его жестокими словами.

– Утешай себя сплетнями, если хочешь. Меньше будешь думать о своем ничтожестве.

– Зря ты так. – Он наклонился к ней, словно хотел доверить секрет. – Мы все рады, что ты следуешь традициям Ислу. Вышла замуж за денежный мешок, позаботилась о потомстве. Мама бы сказала «надеюсь, это мальчик».

Будучи верным сыном Ислу, Нейт воспринимал женщин, как его приучили местные традиции. Лишенные работы и выбора, островитянки зависели от мужчин, их содержавших. Поиск супруга превратился в охоту, брак – в выгодную сделку, рождение детей – в азартную игру с непредсказуемым исходом, где мальчик был выигрышем, а девочка считалась неудачной попыткой. О том, что за пределами этого карточного стола существует мир с другими правилами, узколобый Нейт даже не подозревал. И терпеть его Илайн больше не желала.

– Пошел вон, – сквозь зубы процедила она.

– Со мной лучше дружить, сестренка. – Угроза звучала в его голосе, отражалась в его диких глазах, ощущалась напряжением в воздухе. – Если не хочешь, чтобы в газетах написали правду о тебе. Они знают, кто ты и что сделала? Вряд ли такое рассказывают, пытаясь охомутать завидного жениха. Он ведь тоже не в курсе?

Ее плечи задрожали, хотя она не чувствовала холода, только жар: в горле, груди, животе, даже на кончиках пальцев. И когда Нейт понял, что оказался прав, на его лице нарисовалась самая мерзкая из всех виденных ею ухмылок.

– Конечно же, нет! Иначе бы не стал связываться с тобой. Такой уж народ эти богачи: не заводят беспородных сук.

Его слова были хлесткой пощечиной, вынуждая ее сделать то же. И она ударила. Кулаком. Со всей силы. Прямо в лицо. Нейт попытался увернуться, но слишком поздно. Костяшки ее пальцев впечатались в скулу. Руку пронзило острой болью. Нейт пошатнулся, а затем издал странный звук: то ли шипение, то ли шепот, проклинающий ее. Возможно, и то и другое.

А следом из его рта вырвалось бранное слово, которое редко звучало даже среди портовых грузчиков и которым брат не мог бы назвать свою сестру. А ему легко удалось и это. Последние нити их родства оборвались. Илайн взглянула на него – чужака, незнакомца, – и осознала: он ударит в ответ. Все ее мужество померкло перед этой правдой. Повинуясь необъяснимому страху, сковавшему нутро, Илайн отпрянула назад и захлопнула дверь. Инстинктивно, как хищник, заметивший убегающую добычу, Нейт бросился следом. Его тело грузно врезалось в деревянную преграду, но Илайн успела подпереть ее плечом. Пусть в доках ее и прозвали Дохляком, но у нее хватило сил, чтобы сдержать натиск и запереть замок. И когда разъяренный Нейт стал ломиться, крепкая дубовая дверь не дрогнула. Она разительно отличалась от тонких, хлипких заслонок, что вешали на петли в хибарах Ислу и могли быть пробиты кулаком. Несколько ударов доказали ему это.

Вскоре все стихло, но Илайн продолжала напряженно прислушиваться, не бродит ли Нейт под окнами, не проснулся ли кто‑то наверху. С минуту она стояла так, с колотящимся сердцем, а потом ноги подкосились.

Ей хотелось излить всю горечь и боль, но слезы высохли, будто река, погребенная под камнем и присыпанная пеплом. Давным-давно ее родные земли питали источники и талые воды. Давным-давно по долине текла бурная река, впадающая в море. Но после извержения вулкана на отколовшемся куске берега, что превратился в остров Ислу, осталось лишь пустое русло.

В глазах не было ни слезинки. Она просто сидела на полу, боясь, что Нейт вернется: разобьет окна, устроит поджог или переполошит соседей. Хотя куда страшнее и убедительнее звучала его угроза обратиться к газетчикам. Илайн не переживала о своих чувствах и репутации, но не хотела, чтобы пострадал Риз. Уолтоны. Ее семья.

Несмотря на то, что Нейт знал о ней многое, он даже не догадывался, почему на самом деле она сбежала из дома. В то время он был мальчишкой и внимал тому, что говорила мать. Уж она, несомненно, выдумала сотню историй, порочащих ее непокорную дочь, потому что никогда не смогла бы признать, что причиной была она сама.

Окруженная нищетой и братьями, для которых стала нянькой, Илайн не желала повторить судьбу матери: не хотела быть вечно беременной, заглядывающей в глаза, ищущей хозяина, словно бродячая кошка. Уж лучше надрываться в доках, притворяясь парнем, и зваться среди портовых грузчиков Дохляком. Лучше мыть стаканы в таверне, живя в подсобке, где все, даже ее одежда, провоняло гнилым луком. Лучше быть как отец, чем следовать традициям островитянок.

Она не помнила его лица, зато помнила ладони – заскорузлые, грубые, изъеденные морской солью. В них, похожих на старую лодку, он приносил ей ракушки и о каждой мог рассказать захватывающую историю. Наверное, благодаря этим сказкам, ярко запечатлевшимся в ее сознании, Илайн сохранила