бить не могу: он и так судьбой обижен. Вот если бы ему вольную дать да жалованье назначить — тогда и спрос иной был бы… Да ведь не хочет, стервец, на волю.

Брать приходящую работницу — тоже не вариант. Известное дело: язык у баб, что помело — во рту не держится. Разнесёт по всей округе, что у нас тут никакой охраны толком нет.

Воровать, может, и нечего… да только мне и любой мелочи жаль будет.

«Из деревни взять кого?» — размышлял я уже вечером, ещё раз допросив Лизу и вызвав у той слёзы облегчения от того, что обиды у меня на неё нет никакой.

Уже собираемся спать — хоть и не с рассветом в Кремль, но надо из себя человека сделать успеть — и тут слышу вежливый стук в калитку.

Посылаю Тимоху. Тот вскоре возвращается с бумагой в руках.

Ещё письмо. Два письма!

Но вид у моего товарища озадаченный.

— Сын у меня родился… пять дней назад. Да как так-то? Ей же ещё два месяца ходить оставалось!

— Да ладно тебе. Радоваться надо! — развеселился я. — Поздравляю! Ты теперь отец-герой. От кого письмо? От старосты нового?

— От него… да от попа нашего, от Германа, — Тимоха по-прежнему не в себе. — Три дочки… и вот Господь порадовал ещё одним сыном…

— Да ты не рад, я смотрю? — удивился я.

— Лёш, а чему радоваться? Недоношенный ведь родился…

— А может, по срокам приврала… ну, если ребёнок не от тебя, к примеру? — подколол я.

Тут у Тимохи выражение лица резко менется — с растерянного на вполне осмысленное.

— Тьфу ты! Так он и так не мой! — с облегчением выдаёт он.

— Слышь! Пацан-то тут при чём? Твой он уже… Чего ещё пишут?

— На вот, почитай, — протянул мне оба письма Тимоха. — Староста про урожай что-то… Башка не варит — не разобрался пока. А Герман тебе пишет: мол, меня надо назад вертать — крестить мальца.

— Ух ты, ему уже неделя. Это, выходит, как мы уехали — так через неделю и родила? — пробормотал я, пробегая глазами письмо. — Пишет: «Бог даст — выживет». Ну, Богу мы церковь отгрохали — не должен обидеть…

Я сложил бумагу и посмотрел на Тимоху:

— Только вот отпускать тебя не хочу. Лиза с мамашей послезавтра съедут… ты уедешь — и что, я тут один останусь?

— Сам не хочу, — вздохнул Тимоха. — Но общество не поймёт… И у Германа рука тяжёлая.

Он почесал затылок и осторожно предложил:

— Может, и вправду отпишемся? Мол, так и так — нужен я тут тебе позарез. Денег пошлём… врача наймут, если что…

— Нет, придётся тебе ехать — больше некому.

При ярком свете лампы я внимательно прочёл оба письмеца и куда больше меня заинтересовало второе — от старосты. Оказывается, на мой овёс, который ещё и не весь убран, уже есть покупатель — и даёт хорошие деньги!

— Овёс покупают… да прямо на корню, — сообщаю я товарищу. — Ты же знаешь: у меня людей немного, до дождей можем не управиться. И так ещё половина стояла на первое число, а тут — берут всё сразу. Правда, не по тридцать копеек за пуд, а по двадцать шесть… зато деньги вперёд. Ермолай и добро уже дал — мы с ним это дело ещё раньше обговаривали.

— Деньги тебе привезти, что ли? — насупился Тимоха. — А если меня в дороге кто подкараулит? Время нынче лихое… И сколько там выходит?

— Если на посев оставить… — прикинул я, — то, по словам Ермолая, выходит шесть тысяч двести серебром. Но это мне на них год жить.

— Это ж сколько серебра по весу? — раскрыл рот Тимоха.

— Ты что, сдурел? Вексель дадут. Бумажку привезти надо — и всё.

— А если и её отымут? — не унимается ара.

— Тьфу ты! Сейчас объясню… В векселе всё чётко прописано: кто платит — сам купец или его дом, где платить — почти всегда в Москве, срок — «по предъявлении» или через сколько-то дней…

— Тогда я зачем⁈ — восклицает Тимоха, явно ещё надеясь откосить от поездки.

— Затем, чтобы проверить, всё ли по форме. Нет у меня полного доверия к Ермолаю… да и мало ли — вдруг купец ему на лапу сунул? А тебе я верю, как родному. Так что, друг мой ситный, будешь считать сколько собрали, да бумаги смотреть… Типа ревизора. Понял?

— А я, по-твоему, знаю, как эти бумаги правильно составляются⁈ — почти взвыл мой новоиспечённый «ревизор».

— Вексель должен быть составлен по форме: подпись, печать, без исправлений… — начал я перечислять.

— Ещё и ответственность на мне! — перебивает он. — А если что не так — что будет?

— Тогда его в Москве могут не принять… или примут, но с дисконтом. Да покажу я тебе завтра образец, не кипишуй.

— Ещё и завтра ехать, — совсем сник Тимоха. — А на чём, и как? Да даже в два коня если…

— До Костромы на почтовых поедешь. Станции нынче недёшевы — под полтинник выйдет, а куда деваться… От Костромы уж сам доберёшься — и туда, и обратно.

Я махнул рукой:

— Ну ладно, чего куксишься? Не в Кремль бы мне завтра — бухнули бы сейчас. А так… вот вернёшься с векселем — тогда и отметим. И это… Шереметев, ну Дима, корнет который, должен был распорядиться, чтоб и карету, и коней наших на его дворе приняли. С утра разузнай. Мне тут, знаешь ли, не улыбается самому конями заниматься.

— Да я тебе и не доверил бы моих матушек, — буркнул Тимоха, оставляя за собой последнее слово.

Утром, на всякий случай, беру с собой выписку из родословной книги губернии — паспортов-то ещё нет — и еду в Кремль.

Но там мне верят на слово. А может, видят — одет прилично. А может, и вовсе внешность мою уже описали. Как бы там ни было, в канцелярию я прошёл, как нож в масло.

Старого Кремлёвского дворца я прежде не видел. В моё время на его месте уже стоял Большой Кремлёвский — в котором, впрочем, я тоже не бывал. Так что для меня здесь всё в новинку.

Лампу, керосин и «Дымок»