обрушился не на русских, а на немцев. Это было странно и страшно. Автоматчики лежали в траве и кустарнике перед пулеметчиком как на ладони. И он расстреливал их длинными очередями, просто выкашивал. Немцы в панике вскакивали, что-то кричали, махали руками и падали, падали среди поднятых пулями фонтанов земли. Вот пулемет развернулся на турели и скосил двух последних гитлеровцев, которые пытались скрыться. На поле боя воцарилась гробовая тишина. Ни шелеста листочка на деревьях, ни птичьего голоса в лесополосе.

Буторин и Сосновский продолжали лежать, тяжело дыша и все еще не веря, что они живы, что бой закончен, а враги перебиты. И тут над броневым листом возле турели появилось лицо с темными волосами, а над головой поднялась рука в приветственном жесте.

— Эй, вояки! — раздался знакомый до боли голос. — Что, никак без меня не справитесь? Вот и оставь вас одних!

— Боря, ты? — не веря своим ушам, да и глазам тоже, Буторин все же стал подниматься. — Коган, ты откуда взялся?

— Вот не захочешь, а поверишь в Бога, — проворчал Сосновский, поднимаясь и разглядывая дырку от пули в рукаве выше локтя. Пуля каким-то образом не задела его самого, лишь пробила ткань рукава.

— Не в Бога, а в дружбу надо верить, — снимая немецкую каску и спрыгивая на землю, ответил Коган. — Черт, думал уж, не догоню вас. Шустро вы передвигаетесь!

Друзья подошли и крепко обняли Бориса. Трудно было говорить, горло сжимало от радости, от того, что жив, что случилось чудо и товарищ не погиб.

— Как же ты, чертяка, выжил то? — спросил Буторин, отстраняясь и разглядывая друга так, будто видел в первый раз. — Мы же видели, что от колокольни осталось, и от рации тоже!

— Ну как-то меня эта колокольня спасла, — усмехнулся Коган не очень весело. — Диверсанты ее снизу подорвали, но она сложилась подо мной, а не в сторону рухнула. Так вот сверху я на нее упал и ничего себе почему-то не сломал. Правда, очухивался долго. А когда в себя пришел, меня четверо диверсантов на телеге везли куда-то вместе со своим раненым командиром.

— И ты? — Сосновский удивленно задрал брови.

— И я их, конечно… того, а сам в Сергиевское. Слышал краем уха, куда они собирались. Вы там все в обсерватории взорвали или они?

— Ну это Виктор постарался, — рассмеялся Сосновский. — Иначе бы нам не выбраться. Максим, правда, ранен. Мы его с материалами по подземным разработкам отправили в Сталинград.

— Серьезно ранен? — забеспокоился Коган. — Что за разработки такие?

Буторин коротко рассказал о том, что они нашли в склепе, как неожиданно появились диверсанты и чем все закончилось. Когда они выбрались из-под завалов, то увидели только тела и разрушенную колокольню. Ну а потом появились пограничники, приехавшие на звуки боя и взрывов.

— Значит, я все время опаздывал, гонясь за Витольдом. — Коган с улыбкой посмотрел на Витольда. — Ну раз мы встретились, то давайте сматываться. Сюда с минуты на минуту могут нагрянуть новые фашисты.

Поскольку мотоцикл выбыл из строя, оперативники усадили геолога в бронетранспортер, забрались сами и двинулись напрямик, избегая дорог, в восточном направлении. В кузов побросали несколько трофейных автоматов, собранных на поле боя, а к ним подсумки с полными автоматными магазинами, которые сняли с ремней убитых фашистов. Надо было планировать переход линии фронта, каким-то способом прорываться к Сталинграду. Коган снова сел за руль, Буторин устроился с ним рядом на втором сиденье, а Сосновский остался в кузове, чтобы откровенно поговорить с геологом.

— Ты где этот бронетранспортер раздобыл? — поинтересовался Буторин, когда они тронулись.

— Поменял на мотоцикл, — без улыбки отозвался Борис. — Хотел, как вы, по-шустрому. Да вот не получилось. Но, как видишь, оно и к лучшему. Пулемет оказался ко времени.

И Коган рассказал, как он добрался до Сергиевского, как узнал о бабке Матрене, у которой прятался Витольд. Рассказал и о письме, о том, как повел себя Витольд, когда получил его. Буторин покачал головой.

— Почему это его так потрясло?

— Ну ты и вопрос задал, — удивился Коган. — Человек с самого начала войны не знал, где его семья и что с ней, а тут выяснилось, что она благополучно выехала из Риги до начала оккупации и обосновалась в Ленинграде. А там такое творится, что аж страшно. Эта зима унесла столько жизней ленинградцев, что сердце холодеет от одной только мысли.

— Да я не о том, — возразил Буторин. — Вот мелькнуло подозрение, что абвер пытался его сломать, угрожая расправой над семьей, плели ему, что они его жену и дочь держат у себя. И он должен выполнять их указания, чтобы с семьей ничего не случилось. Могло такое быть?

— Могло, — согласился Коган. — Надеюсь, Михаил его там разговорит.

Обмен мотоцикла, который достался Когану в балке у реки, на бронетранспортер произошел не по его воле. Он собирался уже уехать после того, как переоделся в форму убитого немца. Борис выкатил мотоцикл из кустов и не успел его завести, как услышал звук мотора какой-то приближающейся машины. Прятаться было поздно, потому что в это время вниз спустился вот этот самый бронетранспортер. Немцы хотели просто долить в радиатор воды. Но тут увидели одинокого мотоциклиста, и не могло не начаться разговора, просто приветствия, вопросов. Тем более что командиром машины был фельдфебель, а в немецкой армии не подчиниться фельдфебелю, попытаться уехать без его разрешения, молча, даже если он и не является твоим прямым начальником, — это практически преступление. И рядовой солдат, который бы так поступил, естественно, вызвал бы самые серьезные подозрения. У Когана, который уже немного знал немецкий язык, но не мог разговаривать свободно и без акцента, другого выхода, собственно, и не было. И когда оперативник стоял и смотрел на приближающийся к берегу речушки бронетранспортер, в его голове уже созревал план.

Понимая, что воспользоваться автоматом ему никто возможности не даст, Коган решил действовать хитрее. Лишь бы в бронетранспортере было немного солдат. Хотя в этом легком полугусеничном бронетранспортере экипаж должен быть не больше четырех человек. Свой ТТ Коган сунул за ремень за спиной, а трофейный «вальтер» положил на сиденье мотоцикла и прикрыл пилоткой. Оставалось только ждать удобного момента. Хуже, если за этим железным монстром едут и другие фашисты. Грузовик с солдатами, другие мотоциклисты. Тогда конец!

Но бронетранспортер был один, и это вселяло надежду в душу Бориса. Он стоял за мотоциклом, положив одну руку на сиденье с пилоткой, второй держась за руль и поставив ногу на рычаг, которым заводился мотоцикл. Его поза должна была соответствовать спокойной позе человека, который готов завести мотоцикл, сесть