Наверное, именно от этого я в свое время и пыталась сбежать: от осознания принадлежности ему, от этой глубокой близости, которой никогда не стать полной. Потому что у него есть жена, а теперь еще и дети…

Тот факт, что я только что отдавалась ему, как никогда в жизни, заставил внутренне сжаться. Да, для меня не имело ни малейшего значения, что обо мне подумают в том, что касается Михаила. Потому что все это было фальшивкой от и до, даже то, что я была в глазах окружающих его любовницей, для меня было всего лишь средством защитить себя и Снежану. Что же касается Богдана, для меня он никогда не был средством. Можно было сказать, что я за ним прячусь от Михаила – тогда, в прошлом, но это никогда не было так.

Все, что между нами было, я чувствовала всем сердцем. Каждой клеточкой тела. Каждое наше мгновение было живо в моей памяти, в моем сердце, внутри меня. Каждое мгновение, которое я задвинула в памяти на самую дальнюю полку, чтобы не было больно, но сейчас они все вернулись, рассыпались, как бусины со случайно задетой и порванной нити.

Как мне от него отказаться?

А как мне быть с ним?

Особенно теперь, когда он знает про Снежану. Про то, что она сестра его сыновьям.

Не в силах больше выносить эти мысли я высвободилась из объятий, поднялась, но далеко уйти не успела. Богдан мгновенно проснулся, тут же перехватил меня за талию, потянул на себя:

– Куда собралась, Алина?

– В ванную комнату. Можно?

Мне было невыносимо смотреть ему в глаза, но еще невыносимее оказалось смотреть в зеркало. Я давно не была невинной, давно перестала делить мир на черное и белое, но то, что произошло между нами, заставляло мое сердце рваться на части. Потому что я снова должна буду от него уйти. Только теперь зная, что он по-прежнему мой… и невыносимо чужой.

Раньше, чтобы опомниться, мне всегда хватало короткого времени наедине с собой, но сегодня не помогало. Не помогали все ванные процедуры, не помогло поплескать ледяной водой себе в лицо. Ничего, ровным счетом ничего не помогало. Должно быть, я задержалась надолго, потому что очнулась от стука в дверь, а после в ванную заглянул Богдан.

– Долго ты собираешься от меня прятаться?

– Столько, сколько потребуется, – буркнула я, понимая, что ничего не могу с собой поделать. Спрятаться по-прежнему хотелось невыносимо.

– Ты же понимаешь, что это ничего не решит?

– А что решит, Богдан? – устало спросила я. – У тебя семья, а я так не смогу. Я отказалась от тебя, чтобы не оказаться в такой ситуации, когда ты решил жениться на Анне. Но по какой-то жестокой иронии я все равно в ней оказалась, и теперь не знаю, что с этим делать.

Давно в моей жизни не было такой откровенности, с другой стороны, Богдана в моей жизни тоже не было очень давно. Да и что мне было терять? Я уже все потеряла. Хотя и обрела тоже.

Снежану.

И это дорогого стоит.

– Я никогда тебя ни о чем не просила, – сказала я, – и больше не попрошу. Только сегодня. Один-единственный раз. Пожалуйста, помоги нам исчезнуть. Отправь нас туда, где Михаил не сможет меня достать. Тебе не обязательно быть к этому причастным, я сбежала, вложив в голову его помощника мысль, что я обманула всех. Ускользнула от него на прогулке. Никто ни о чем не узнает, а мы просто исчезнем. Начнем новую жизнь. Только… только мне надо окончательно попрощаться с родными.

При мысли о том, что я увижу папу, брата и сестру, при мысли о том, что они мне скажут, а даже если ничего не скажут, это будет наша последняя встреча, силы во мне кончились. Я почувствовала, как по щекам бегут обжигающе горячие слезы, настолько пламенные, что кожа по сравнению с ними казалась просто ледяной.

Мгновение – и Богдан оказался рядом со мной, притянул к себе. Я не стала противиться, какая уж теперь разница. Теперь, когда все окончательно рухнуло, и мой мир так ослепительно ярко воскрес несколько часов назад, чтобы снова разлететься осколками. В его объятиях было так уютно, так невыносимо спокойно, что я заплакала еще горше. Наверное, в этой горечи и слезах собрались они все за годы разлуки. За месяцы, пока я носила Снежану одна. За все это время, когда в моей жизни не было ничего, кроме цели уберечь дочь, дать ей все самое лучшее… Я правда верила в то, что это возможно рядом с Михаилом? Когда в собственной душе пепелище?

Как после того пожара в доме Семена и Марии?

Все это разом обрушилось на меня, и теперь я вздрагивала в его руках, а он прижимал меня к себе и гладил по спине. По волосам. От этой нежности я начала задыхаться, но освободиться по-прежнему не пыталась. Лишь дождалась того, когда слезы, наконец, иссякнут, чтобы снова начать нормально дышать. Чтобы довести этот разговор до конца.

Но, стоило мне глубоко вздохнуть и поднять голову, как Богдан произнес:

– Прости меня, Алина.

Чем лишил дара речи.

– Прости за то, что я поверил тебе тогда. Прости за то, что уехал и оставил тебя одну. За то, что послушал не себя, а свое чувство долга. За то, что мы все оказались сейчас в этой ситуации. Прости за все, что я говорил и делал, когда мы встретились вновь. Прости за то, что моя дочь знает Михаила как своего отца. Я был слепым, глухим, и я бесконечно виноват перед вами. Перед ней тоже, но в первую очередь перед тобой. Скажи, ты сможешь меня простить?

Дар речи ко мне так и не вернулся, поэтому я стояла в его руках и хлопала глазами. Просто моргала, а слезы на моих щеках сохли. Наверное, нужно было что-то сказать, но я не могла. Во мне не осталось сил.

Богдан терпеливо ждал. Ждал, но не выпускал меня из своих объятий. До тех пор, пока я не произнесла:

– Богдан, как? Как ты себе это представляешь?

– Твое прощение? – Он улыбнулся. – Например, ты говоришь: да, разумеется, ты повел себя отвратительно, но я не держу на тебя зла. Или, – улыбка сбежала с его лица, – я не смогу тебя простить, потому что для меня это слишком.

Я покачала головой. Из груди рвалось слишком много чувств, я с ними не справлялась, поэтому пришлось глубоко вздохнуть и глубоко выдохнуть – прежде чем продолжить.