Но он уже отворачивается, направляясь к берегу тяжелыми, решительными шагами.

Я остаюсь стоять, промокшая и дрожащая, а мои губы беззвучно шепчут извинения, которым больше некуда падать.

Каэль подбирает плащ с камней, подходит ко мне, когда я выбираюсь из воды, и накидывает его мне на плечи. Он бережно запахивает его твердыми руками, даже когда пространство между нами покрывается льдом.

— Нам пора возвращаться, — говорит он голосом, лишенным того тепла, что было мгновения назад. — Пока холод не сковал тебя окончательно.

Я натягиваю сапоги, и мы идем. Шерсть плаща впитывает мою дрожь. Наши шаги эхом отдаются в тишине, и этот звук гложет меня. Я не выдерживаю.

— Я не хотела отталкивать вас, — начинаю я тихим голосом.

Он не замедляет шаг.

— Пожалуйста, замолчи. Я умоляю.

В этих словах нет жестокости.

В них нечто худшее… боль.

— Это не было отвращением, — пробую я снова, отчаянно пытаясь спасти доверие, которое только что разбила. — Я просто…

— Чувствуешь этот запах?

— Что? — я сбита с толку этим странным вопросом. — Соль?

— Груша, — отвечает он уже живее. Не от радости, а от облегчения. От возможности отвлечься. Что угодно, лишь бы не говорить о… нас.

Он сворачивает с тропы к зарослям дикой поросли. За переплетением темных листьев, наполовину скрытая, висит одинокая груша. Сморщенная, деформированная, но неоспоримо целая.

Он срывает ее резким движением, поворачивает в руке, ловя лунный свет на ее боку.

— Странно, — бормочет он. — Я думал, их все вырубили.

— Кто же вырубает фруктовые деревья?

— Моя мать. — Он снова поворачивает плод, проводя пальцем по грубой кожице. — У нее была аллергия. Груши. Розы. Почти все, что цветет. Мне было… одиннадцать, когда она заставила отца уничтожить их все. Может, двенадцать. — Слабая, безрадостная улыбка. — Я и не думал, что они еще могут расти так близко к дворцу.

Аллергия. На цветущие деревья. Розы.

Розы.

В памяти всплывает оранжерея: подрезанные кусты, цепляющиеся за жизнь за стеклом, табличка на камне. С чего бы королю дарить оранжерею, полную роз, Офелии, страдающей от тяжелой аллергии, в честь рождения принца Каэля?

Если только это не было для другой королевы…

Если только это не было в честь рождения другого принца…

Глава восемнадцатая

Принц

…давным-давно



Гувернантка велела мне стоять смирно, но в покоях отца так жарко. Почему мы должны быть здесь?

Отец возлагает свою корону на голову матери. Все хлопают в ладоши, и я тоже хлопаю, но шея ужасно чешется. Это все дурацкий крават12. Я быстро почесываю под ним. Кто-нибудь видел?

Нет, они смотрят на нож отца. Он красивый, с сияющей рукоятью. Почему у него дрожит рука? Его лицо выглядит совсем неправильно, он будто злится, но в глазах стоят слезы. Я никогда не видел, чтобы он плакал.

— Вы должны это сделать, — шипит один из священников. — Ваше Величество, сделайте это!

Я не знаю, что отец должен сделать.

Но не думаю, что он это сделает.

Воздух становится холодным, но не обычным холодом, не ночным. Это зимний холод, какой бывает, когда я слишком долго остаюсь на улице и зубы начинают стучать. Все кричат, а потом крики разом обрываются.

В животе все замирает.

По коже пробегают мурашки.

Я поднимаю глаза. И вижу его — человека, чья скульптура стоит у фонтана, такого огромного и высокого, будто он превратил все вокруг в ночь. Его глаза черные, как дыры.

Я издаю звук, но не слышу его. Мой рот открыт и пуст.

Он хватает меня.

Горло болит. Сердце бьется так тяжело, когда мои ноги отрываются от пола. Я не могу дышать. Не могу закричать.

Я брыкаюсь, как глупый кролик, ладонями хлопая по его рукам. Они не теплые, это все равно что хвататься за холодный камень. Я вижу отца сквозь слезы, что текут из глаз.

Он что-то кричит, но я не слышу слов, вижу только форму его рта — широкую и некрасивую. А потом глаза матери находят мои. Мое сердце забилось еще быстрее.

Она смотрит на меня.

По-настоящему, по-настоящему смотрит на меня!

Отца трясет, но руки его трясутся еще сильнее. Каким-то образом он все еще держит нож и одним движением полосует им по горлу матери.

Она отводит взгляд. Почему она снова отвернулась? Что я сделал не так?

Я ударяюсь о землю. Пол кусает меня за щеку. Горлу больно. Глаза щиплет. В голове будто рой жужжащих пчел.

Я приподнимаюсь на руках.

— Мама?

Я не знаю, как ноги слушаются меня, но они слушаются. Я бегу. Бегу так быстро, что ноги на чем-то скользят. Я спотыкаюсь, но восстанавливаю равновесие, пытаясь добраться до матери. Почему она отвернулась?

Никто меня не останавливает.

Или, может быть, пытаются, но я этого не чувствую.

Я падаю на колени, и вокруг все в крови.

— Мама. — Мой голос звучит неправильно, слишком высоко. — Мама? Мама!

Ее глаза не смотрят на меня.

Они смотрят сквозь меня.

Глава девятнадцатая

Элара



К тому времени, как я добираюсь до своих покоев в королевском плаще, висящем на мне влажным тяжелым грузом поверх нижней сорочки, в моей голове бушует шторм, который я не в силах унять. Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника, — мамины слова вихрем кружатся в черепе. Или, может быть, та, что была до нее?

Но что, если обе родили наследников?

Ведь иначе это все бессмысленно.

Бросив плащ на стул, я дрожащими, неуклюжими руками стягиваю промокшую сорочку, едва замечая холод на коже. «Истории меняются так же часто, как постельное белье.», — сказала матушка за две ночи до моего отъезда, оставив народ в замешательстве, которое было даже беспросветнее моего13.

Раз оранжерею никак не могли подарить страдающей аллергией Офелии, значит, кто-то солгал о линии наследования? Сама надпись никогда не называла Каэля, там было сказано просто — наследник. Неужели они спрятали старшего принца? Или похоронили его?

Я натягиваю сухую рубашку, просовываю руки в корсаж и затягиваю завязки пальцами, которых почти не чувствую. Все эти вопросы давят на виски изнутри с такой силой, что я не знаю, как от них избавиться. Может быть, все это лишь пустая трата времени и сил.

Что, если ответы ничего не изменят?

Но что, если они изменят все?

Туфли с глухим стуком падают на пол, прежде чем я обуваюсь, одну за другой, словно они тоже сгорают от нетерпения узнать правду. Или, может