Задание. З-А-Д-А-Н-И-Е. Видите? Я знаю все это наизусть. Легко. Я не дурак.

Миссис Уинстед смотрит на меня прищурившись. Она снова заглядывает в листок.

– У вас буква «н» похожа на «и», – говорит она.

– Есть мультфильм «Джонни на задании», – объясняю я.

– Мультфильмы – это не литература, – перебивает миссис Уинстед.

– Я знаю это! Но я видел его сто раз. Я бы не стал писать «задание» с двумя «и».

– Отлично. Я ставлю тебе 95 баллов. Минус пять баллов за плохой почерк.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Пальцы сжимаются в кулаки. Но я не Сэм. Я не решаю проблемы кулаками.

– Кстати, вы неверно подсчитали, – говорю я вместо этого. – Продиктовали классу только девятнадцать слов, а предполагалось двадцать. Вы забыли еще слово. Хотите, предложу одно?

Не произнося вслух, я пишу в верхней части листа заглавными буквами.

П-Р-Е-Д-У-Б-Е-Ж-Д-Е-Н-И-Е

Не глядя на учительницу, я вылетаю из класса. Впервые за много дней я чувствую, как на моем лице появляется широкая улыбка.

На следующий день мое победоносное настроение улетучивается. Я страшно нервничаю перед уроком английского. Так и жду, что миссис Уинстед заявит, что оставляет меня после уроков или отправляет прямиком к директору. Вместо этого она смущенно опускает взгляд на свой стол. Это и меня смущает.

Когда раздается звонок, миссис Уинстед выходит перед классом и говорит:

– Достаем книги. Сейчас свободное чтение.

Затем она подходит к двери, потирая руки, как будто они мокрые, и говорит:

– Мистер Огл, можно вас в коридор, пожалуйста?

– О-о-о-о-о, – проносится по классу.

– Ну ты попал, – говорят некоторые.

Другие просто хихикают или перешептываются. Теперь я почти уверен, что миссис Уинстед собирается оставить меня после уроков. Или, может быть, меня отстранят от учебы. Или еще хуже: за дверью класса ждет полицейский. Я же не могу попасть в тюрьму за грубость по отношению к учителю, правда? Звучит безумно, но я весь в поту, как будто это реально возможно.

В коридоре пусто. Не знаю, слышал ли я когда-нибудь, чтобы здесь было так тихо. Все это выглядит необычно и заставляет нервничать еще больше.

Миссис Уинстед закрывает дверь, и мы остаемся вдвоем. Я открываю рот, чтобы извиниться, думая, что, может быть, еще не поздно спастись, но учительница английского опережает меня.

– Я не расистка. Я благочестивая христианка и каждое воскресенье хожу в церковь. Мое сердце открыто для всех людей: чернокожих, азиатов, даже латиноамериканцев, таких, как ты…

Я собираюсь объяснить, что только наполовину латиноамериканец, но миссис Уинстед вновь опережает меня.

– Я хороший человек. – Она замолкает. – Но ты был прав. Я проявила… предубеждение по отношению к тебе. И должна перед тобой извиниться.

– Нет, вы не должны, – шепчу я, все еще опасаясь наказания.

– Да-да, должна, – говорит она. – Мне очень жаль.

Я не знаю, что сказать. Миссис Уинстед всегда выглядела такой суровой и злой – до сих пор. Она никогда раньше не смотрелась такой старой. И дрожащей, почти хрупкой, как бабушка на днях. Из-за всего этого я чувствую себя просто ужасно, но в то же время я рад, что она извиняется.

Миссис Уинстед впервые смотрит на меня. Прямо в глаза. Это как-то неудобно, потому что я никогда так долго не смотрел на учителя.

Она спрашивает:

– Ты прощаешь меня?

– Да. Конечно, – киваю я.

Я сам удивляюсь, когда говорю это, потому что понимаю, что говорю серьезно. И думаю: если я смогу простить маму и Сэма за все, что они делают, то мне будет намного легче прощать других людей за такие мелочи.

Стеклянный глаз

В мастерской мы пилим доски, из которых будем делать скворечники. Мистер Лопес говорит, что мы можем взять их домой и развесить на деревьях у себя во дворе. У меня нет двора. Решаю, что могу подарить его бабушке на Рождество.

Парень по имени Джейк Руссо бежит через всю мастерскую. Он в шутку стучит Кента Грэхема по руке, затем толкает меня. Я подставляю деревяшку под гигантскую пилу как раз в тот момент, когда он это делает, и чуть не лишаюсь пальца.

Я уже готов распсиховаться, но Джейк вдруг говорит:

– Ни за что не догадаешься, на что я только что потратил деньги на обед!

– На что? – спрашивает Кент.

– Угадай!

– Я тут с пилой работаю, а ты толкаешься, кретин, – замечаю я.

– Обед? – пытается угадать Кент.

– Нет. Еще раз.

– Скейтборд? – гадает Кент.

– Нет. Еще попытка.

– Хватит гадать. Просто скажи, – говорю я.

И тут Джейк Руссо отвечает:

– Я заплатил Томми Гарсии за то, чтобы он вынул глаз.

– Серьезно?

Я снимаю защитные очки и смотрю мимо электропил и деревянных досок на Томми. Он учится в нашем классе, но на фут выше и на два года старше. Он дважды проваливался на тестах. Он носит джинсовую куртку с обрезанными рукавами, а волосы у него длинные, до пояса, как у рок-звезды.

– Что значит – он вынул глаз? – спрашивает Кент. – Как будто он выпал?

– Нет, у него стеклянный глаз. Я дал ему два доллара, чтобы он его вынул.

– Была кровь? – спрашиваю я.

– Нет, но это было так отвратительно и о-о-очень круто!

– Ты просто подошел к нему и попросил вынуть глаз? Откуда ты узнал, что он у него стеклянный? Я не знал.

– Я услышал об этом от Дженни Патель на первом уроке. Она сказала, что Томми сделал это на прошлой неделе на спор. Я захотел посмотреть. Спросил, не покажет ли он мне, а он поинтересовался, сколько у меня денег. Эти два доллара я потратил лучше всего. Ты должен увидеть!

Не знаю почему, но мне действительно этого хочется.

Это как если бы все мои друзья посмотрели какой-нибудь новый фильм ужасов, а я – нет. Все только и говорят об этом, а я очень раздражен, потому что тоже хочу посмотреть. Только на этот раз «ужастик» видел всего один человек, так что у меня есть шанс стать одним из тех крутых ребят, которые видели его первыми. Только двух долларов у меня нет. Хотя у меня есть четыре четвертака.

Каждый день по дороге из школы я захожу в прачечную и проверяю возврат монет. Люди всегда забывают это сделать, поэтому я забираю оставшиеся четвертаки. Еще я проверяю телефон-автомат. Иногда в нем тоже есть монеты.

Я планировал использовать сдачу, чтобы купить пакетик чипсов или шоколадку в новых школьных автоматах, но лучше увижу стеклянный глаз Томми.

– У меня есть доллар, – говорю я.

– У меня тоже, – добавляет Кент. – Хочешь, пойдем