и довольно стабильно зарабатывать. Дядя Миша играл не только для пенсионеров, но и на свадьбах, днях рождения и в клубе на всяких мероприятиях, приуроченных к текущему государственному празднику.

Бабушка договорилась с ним, что он научит Серёжу играть, как и сам, на баяне, чтобы, если жизнь не так повернёт, хоть какая-нибудь работа была, но слепой баянист сначала посоветовал научиться на чём-то попроще. Остановились на гитаре. У дяди Миши была гитара известного мастера Шуляковского, у которого, собственно, дядя Миша и учился играть в 1950-е годы, когда жил в Одессе.

Бабушка говорила, что дяде Мише глаза выжгло взрывом немецкой гранаты при защите как раз этого, когда-то прекрасного приморского города. И что про дядю Мишу сам Утёсов песню написал.

— Враньё! — отрицал слепой баянист. — Леонида знал. Несколько раз играл с ним в ресторанах. К Шуляковскому на лекции ходил. Но песен про меня никто не сочинял, слава Богу. Не хочу я славы. Зачем мне слава? Я слепой! Одно томление будет и дети избалованные.

Он вкладывал в руки мальчику гитару, завязывал ему глаза платком жены и просил щипнуть одну из струн, а потом спрашивал:

— Найдёшь этой нотке младшую сестричку или старшего братика?

И Серёжа наугад искал. А когда находил гармонирующую ноту на других струнах, в другом ладу, дядя Миша одобрительно цокал языком и рассказывал всё, что знал об этой нотной фамилии. Так, минуя нотную грамоту, мальчик довольно сносно на слух овладел гитарой и мог при желании подобрать любую мелодию…

— Владеешь, пацан! — признал Пашка и приказал: — Петь нам будешь! Чтобы мы под музыку дело делали. — И он, значительно повышая голос, обратился к стоящим: — Ребята! Время не ждёт! Будем начинать! От тушинских двенадцать, от войковских столько же. У коптевских недобор. Их трое. Общество без претензий — у коптевских вчера посторонние тёрки были. Шесть человек арестовано, десять в бегах. Но слава Богу за всё! Скучать не будем, тем более что мы с Мукой решили, что драться будете под песню, которую нам сейчас споёт этот пацан! — И он показал на Серёжу.

— Про что песню?! — испугался такой ответственности тот.

— Само собой, про любовь! — хлопнул его по плечу бандит и повернулся к другому бандиту. — Пока они буцкаться будут, мы с тобой кофе попьём. Арабику! Мне мама целый термос налила, да ещё хлеба с салом нарезала.

— Мамуля — святое! За мамулю глотку перерезать! Я свою в том году похоронил. Диабет проклятый! — поддержал его Мука и махнул противоборствующим. — Пошли, дрова!

— Пой! — строго приказал Серёже Чёрт.

И Серёжа запел песню про любовь, которой его научил парень из соседней деревни, когда за недели две до отъезда они с ребятами пекли картошку в костре на поле у кладбища. По мере развития сюжета песни развивались и события на площадке.

По знаку Муки тушинские и войковские с криками бросились друг на друга.

— «Зачем ходить-бродить вдоль берегов, ночей не спать, сидеть в дыму табачном?» — спел Серёжа, и Собакин первым вынес противнику челюсть лихим хлёстовым ударом справа.

— «На то она и первая любовь, чтоб быть ей не особенно удачной», — продолжил мальчик, и мяснику Васе угодили кастетом в плечо.

Он оглушительно рыкнул и в ответ пробил неприятелю в живот. Но тот ловко увернулся, да ещё подножку подставил, и Вася полетел на землю.

— «А девушка давно ушла с другим. Забыть ее сумеешь ты едва ли», — спел Серёжа, и Хольда, которая была самой юной участницей потасовки, ухватила под руку высокого парня в зелёной рубашке и с хрустом через плечо швырнула его в сторону.

— «На то она и первая любовь, чтоб мы ее всю жизнь не забывали», — прозвучала следующая строка, и двое войковских повалили друга Собакина по вокально-инструментальному ансамблю и начали его глушить ногами.

Гарик сразу проявил участие в судьбе музыканта, в прыжке локтем лупанув одного из нападавших по спине, хотя тут же получил ногой от главаря войковских — коренастого мужичка в кирзовых сапогах и с куском трубы в руках. Тут на помощь Собакину подоспела Хольда и бросила горсть песка в глаза главарю врагов. Пока тот вытирался рукавом, девочка нагнулась, подхватила его под колени, сильно рванула на себя и обрушила вниз. Да так сильно, что он больше и не вставал. Может быть, ударился затылком о камень, а может, и шею сломал. Разбираться было пока некогда.

По мере исполнения песни про любовь дерущиеся всё больше и больше теряли облик законопослушных советских граждан и превращались в кровавое, ревущее месиво, бурлящее посреди площадки.

— Баста! — в какой-то момент поднял к небу руку Чёрт. — Стоп музыка! Пока трупов нет — и ладненько!

— Расходимся! — приказал Мука и похвалил Серёжу: — Бетховен! Ты чьих будешь?

— Тушинский, — как-то само по себе вырвалось у мальчика, и произошло невероятное: совершенно очарованная песней и вообще обстоятельствами, Репина взяла обеими руками его голову и поцеловала прямо в губы.

— Фу! — огорчился Чёрт. — Обслюнявила его! Уши бы вам за такие проституции надрать. Стыдно на людях! Не по зге!

— Простите! — испугалась девочка своего внезапного порыва. — Но он такой клёвый!

— Мы ей ещё на комсомольском собрании вставим! — пригрозила Хольда, подходя ближе.

— Принцесса, а ты почему здесь? — не сдержал интереса Серёжа.

— Потому, — отчего-то смутилась та. — Собакин позвал, а как откажешься?! Честь района! Я КМС как-никак. И потом это моё личное время. На месте буду, как договаривались. Ты чего такой внимательный стал? Есть тебе уже за кем ухаживать! — И она кивнула на Репину.

— Борька тоже здесь? — спросил мальчик.

— Борьке сюда нельзя! — покачала головой комсорг. — Убьёт кого-нибудь! Он же не соображает, когда сердится.

Борьке на тот момент было совсем не до того. Мальчик реабилитировал отца, пострадавшего от процедур закаливания по методе Порфирия Иванова. Днём Полина Ивановна встретилась с Галиной Сергеевной и ещё двумя мужчинами из инициативной группы. Они отвели Александра Анатольевича в районную баню, где по предварительной договорённости с директором бани, который тоже состоял в их оздоровительно-философской организации, они всем скопом взялись бороться за восстановление потерянной связи Александра Анатольевича с живой Природой. Его поливали из шлангов ледяной водой, потом в ледяную воду погружали, потом заставляли приседать и ходить «утиным шагом» на корточках вдоль парной. Всё это происходило под громкое чтение вслух адептами культа книги Порфирия «Детка». К четвёртому часу Александр Анатольевич, по его словам, связь с Природой восстановил на самом глубоком уровне и зарёкся когда-либо ещё пить. Только тогда его отпустили домой.

Дома измученный инженер тут же налил себе ванну с горячей водой и