порты они, по-моему, называются. Он склоняется перед мамой, пока я помогаю Вареньке вылезти.

— Помочь чем, барыня? — интересуется подбежавший.

— Детям с железом помоги, — улыбается наша… мама. О таком быстром принятии я потом подумаю. — Видишь, у нас прибавление — Варенька и Сереженька, воины, истинной любовью связанные.

— Ого! — пораженно смотрят на нас. — Чем помочь вам, воины?

— Варя, отдай дяденьке автомат, — улыбаюсь я, протягивая винтовку. — Это оружие, но здесь оно не работает, — поясняю я. — Разве что как дубина.

Слуга уносится вместе с нашим оружием, а я с обоими сидорами на одном плече приобнимаю Вареньку, вопросительно взглянув на Авдотью. Она кивает и идет вперед. Мы двигаемся следом, с интересом поглядывая по сторонам. Варя, несмотря ни на что, бледновата, так что ей стоит полежать.

— Мама! — из дома кометой вылетает девушка лет пятнадцати, по-моему, сразу же принявшись обнимать Авдотью.

— Любава, — искренне радуется наша мама. — Задушишь! Лучше познакомься с братом и сестрой…

— Ой! — громко сообщает Любава, а потом переводит взгляд на нас, и мне приходится давить желание убежать: такой у нее жадный взгляд.

Девушка сразу переходит от мамы к нам, принявшись обнимать так, как будто год не видела. От ее искренней радости даже слегка не по себе становится. Ведь она нас не знает, а счастьем просто заливает все вокруг. Это очень необычно, ну и подкупает, конечно.

— Варенька и Сереженька пришли из очень страшного места, Любава, — произносит наша мама. — Да еще и прокляли их обоих страхом, как только выжили…

— Поэтому они в своем остались, — понятливо кивает наша, получается, сестренка. Я бы в детстве за такое душу бы продал. — Пойдемте-пойдемте, мои хорошие, — ведет она нас внутрь дома, а я от ее напора вообще ничего не соображаю. — Сейчас баньку истопим…

— Нельзя нам баньку, — тяжело вздыхаю я. — У Вареньки сердце подводит, баня ей опасна, а мы друг без друга не можем.

— Истинные⁈ — ошарашенно спрашивает маму Любава и, получив кивок, только охает. — Ничего себе… И обрученные небось?

— Обрученные, — киваю я, погладив Вареньку.

— Сердечко вылечит лекарь, — задумчиво произносит наша сестра. — Мамочка, может, лекаря кликнуть?

— Пока никак, — хмыкает Авдотья. — Лекари нынче на Милалику нарвались, потому почти не осталось их.

— Мне бы стетоскоп, хоть послушать… — объясняю я, но меня явно не понимают.

— Тогда будем вас в купели, как малышей, — хихикает Любава. — Пойдемте-ка в дом.

Внутри дом выглядит как на картинах о «жизни до царя» в дворянских семьях. Большая гостиная, лестница, больше комнат с ходу не видно. Гостиная же убрана в голубых тонах, что выглядит красиво и спокойно, сразу же настраивая на миролюбивый лад. На укрытом скатертью столе толпятся чашки, тарелки с чем-то, отсюда мне не видным, варенье в вазочках…

— Сейчас Потап самовар принесет, — сообщает Любава, — почаевничаем, а там и решим, что делать будем.

— Сережа, а можно… — Варенька смотрит на меня жалобно, но я понимаю, о чем она попросить хочет. — Помнишь, тетя Зина такое делала, ну, когда…

Я помню, родная, все я помню. Я улыбаюсь моей любимой девочке, сразу же заулыбавшейся в ответ, а сам думаю, как объяснить это ставшим нам близкими людям. Решаю, в конце концов, сказать прямым текстом.

— Там, откуда мы пришли, — начинаю я свои объяснения. — Идет война. Страшная война, одни… существа убивают людей только потому, что они существуют. Мы были на стороне тех, кого… Однажды Варенька попробовала сладость, принятую там, вот она и просит меня.

— Хочу отпустить, — объясняет в свою очередь Варенька. — Почувствовать и закрыть ту страницу навсегда.

— Это понятно, дети, — мягко произносит Авдотья, пока Любава просто ошарашенно хлопает глазами. — Что нужно-то для этого?

— Масло и сахар, — отвечаю я, развязывая сидор.

Я достаю буханку, точно зная, что еще три у нас есть, вынимаю нож и начинаю резать душистый фронтовой хлеб. Запах такого хлеба, как и он сам, Любаве явно незнаком, поэтому она смотрит удивленно, а Авдотья ставит передо мной масленку и целую сахарницу, полную белого песка. Мне только и остается сделать наш воспетый в рассказах дедов десерт. Тот самый, что попробовала моя Варенька совсем недавно — и будто тысячу лет назад. Тот, от вида которого дети в партизанском отряде устроили радостный визг. Пусть тот мир и был нарисованным, но люди там были более настоящими, чем большинство моих знакомых в том, самом первом.

Посыпав сахаром, я предлагаю угощаться, но никто не двигается с места. И Любава, и Авдотья, буквально затаив дыхание, смотрят на то, как ест этот бутерброд Варенька. Сколько счастья на лице моей любимой. Странно, мы повоевали всего ничего, а и для нас, как и для наших дедов и бабушек, хлеб с маслом и сахаром умудрился стать символом. Вот как так?

Приносят самовар, а мы все наслаждаемся этим символом, медленно осознавая — войны больше нет. Какой бы лубочной она ни была, она была и убить нас там могли в любой момент, поэтому сейчас мы с Варенькой отпускаем войну из наших сердец. Я будто физически ощущаю, как меня покидает напряженное ощущение боя, а Варенька вдруг тихонько начинает петь: «Ой туманы мои, растуманы…»

Звонко и как-то ласково звучит ее голосок, выводящий слова песни-гимна партизан, а мамочка вытирает слезы. В этот момент я полностью осознаю: Авдотья — наша мама. Настоящая мама и навсегда. Мама, чьи дети вернулись с войны…

Глава пятнадцатая

Варя

— Воин Варвара и жених ее, воин Сергей, — записывает писарь. — Общее состояние — три тысячи монет золотом.

— Откуда столько? — удивляюсь я, на что Сережа принимает виноватое выражение лица.

— Ну, помнишь, фрица толстого взяли? — интересуется он. — Ну вот я на память сотню рейхсмарок заначил у него. Сувенир, значит, а деньги это тогда были большие. Ну а сдать нашим не успел — нас сразу отдыхать послали, помнишь?

— А-а-а! — доходит до меня. — И еще у нас наградные были, да?

— Были, — кивает любимый. — Видимо, это и есть тот самый пересчет…

Нам выдают местный заменитель кредитной карты — палочку сантиметров десять длиной с