контроля над европейской политикой, но с самого начала направлен был против России. Однако старался я там доказать эту гипотезу проверенным, конвенциональным, если хотите, способом — просто сравнил миф о Священном Союзе как об инструменте российской политики с множеством исторических фактов, откровенно ему противоречащих. Есть, однако, в нашем распо­ряжении и другой, намного более интересный и соблазнительный способ верификации этой гипотезы.

Состоит он в том, чтобы попробовать разобраться в самой идее Священного Союза, в его историческом смысле и назначении. Интереснее этот подход в сравнении с конвенциональным потому, что помогает нам не только опровергнуть миф, но и обнаружить живую и актуальную связь событий полутора столетней давности с сегодняшними реалиями мировой политики. И потому еще это важно, что снова доказывает: в таком сюжете, как драма патриотиз­ма в России, невозможно не размышлять в двух временных измере­ниях сразу.

Разумеется, подход этот несопоставимо сложнее. Зато он даст нам возможность одним выстрелом убить двух зайцев. То есть, с одной стороны, показать, почему ошибались николаевские национал-либералы, не говоря уже об идеологах государственного патрио­тизма, уверенных, как, допустим, М. П. Погодин, что «Русский госу­дарь теперь ближе Карла V и Наполеона к их мечте об универсаль­ной империи». С другой стороны, подход этот позволяет нам показать, до какой степени бесперспективны попытки сегодняшних, а быть может и завтрашних, идеологов государственного патриотиз­ма снова втянуть страну в соревнование за статус мировой державы.

Международная анархия

Несмотря на свою одиозную репутацию (он вошел в учебники как воплощение феодальной реакции и «союз государей против народов»), Священный Союз представлял собою организацию в своем роде замечательную. Прежде всего потому, что был первой, сколько я знаю, коллективной попыткой положить пре­дел международной анархии, пронизывающей мировую политику на протяжении тысячелетий, от самого её начала. Одно уже это обстоятельство должно, я думаю, обеспечить ему серьезное внимание потомков.

Ведь на самом деле эта неистребимая анархия — скандал. Перманентный многовековой скандал, к которому эксперты, живу­щие во вполне благоустроенных странах, где подавление анархии считается первым условием цивилизации, настолько уже притерпе­лись, что давно перестали его замечать и спорят между собою исключительно по поводу того, как бы поточнее эту анархию опреде­лить.

Ну вот пример. Крупнейший специалист в этой области Кеннет Волтз называет ее «беззаконной анархией». А другой уважаемый эксперт Роджер Мастерс, работа которого, между прочим, так и называется «Мировая политика как первобытная политическая система», Волтза поправляет: «Если уж мы говорим о международ­ной анархии, хорошо бы не забывать, что имеем мы все-таки дело с анархией упорядоченной».

На этой почве выросла на протяжении столетий — от Фукидида до Макиавелли и Киссинджера — школа так называемой «реальной политики» (Realpolitik), самый влиятельный современный гуру кото­рой Ганс Моргентау так формулировал в книге «Политика наций» смысл международных отношений: «Государственные деятели мыслят и действуют в терминах интереса, определяемого как сила. [И постольку] мировая политика есть политика силы». Современный циник сказал бы: у кого больше железа, тот и прав. В африкан­ском племени Нуэр, сохранившем, благодаря изоляции, первобытные нравы, говорят проще и ярче: правда — на кончике копья.

Но как бы ни называли мы международную анархию — «беззакон­ной» ли, как Волтз, «относительной» ли, как Мирослав Нинчич, «гоббсовской» ли, как один из главных идеологов неоконсерватизма в Америке Роберт Кейган, или «упорядоченной», как Мастерс, нику­да нам не деться от факта, замечательно точно подчеркнутого в назва­нии работы самого Мастерса: никакого существенного прогресса в обустройстве мировой политики с первобытных времен не произош­ло. По-прежнему мало чем отличается она от политики дикарей.

Нужны примеры? Каждому, кто знает европейскую историю хотя бы в объеме школьного учебника, известно, что после сокрушения континентальной диктатуры Наполеона «многополярный» мир, воца­рившийся на обломках свергнутой гегемонии, привёл вовсе не к тор­жеству международного права. Напротив, привел он к возникнове­нию нового континентального гегемона, которого четыре десятиле­тия спустя опять пришлось силой свергать со сверхдержавного Олимпа. Снова правда оказалась на кончике копья. И так с тех пор было на протяжении двух столетий.

Во всех без исключения случаях свержение «однополярного» гегемона, столь милое сердцу российской (и китайской) пропаганды, вело вовсе не к мирному сосуществованию независимых «центров силы» и тем более не к торжеству международного права, но либо к возникновению нового гегемона, либо, если следующий гегемон оказывался слаб, к международной анархии. Так произошло, допу­стим, в третьей четверти XIX века, когда гегемон, сменивший после Крымской войны Россию на сверхдержавном Олимпе (Франция Наполеона III), не сумел справиться с международной анархией и был, в свою очередь, свернут новым гегемоном, на этот раз Германией Бисмарка.

В XX веке всё повторилось. Международная анархия, воцарив­шаяся в мировой политике в результате крушения милитаристской Германии, опять оказалась лишь прологом к возникновению нового континентального гегемона (на этот раз Германии гитлеровской). И если бы не вмешательство американцев, в ситуации новой между­народной анархии, возникшей на обломках вновь поверженного гегемона, место его непременно занял бы сталинский СССР. В реаль­ности, однако, ему пришлось удовлетвориться проглоченной Восточной Европой и вступить в затянувшуюся на десятилетия конку­ренцию с еще одним претендентом на мировую гегемонию. С распа­дом советской империи конкурент, естественно, занял освободив­шееся место.

Короче, просто никогда не существовало никакой «каменной стены международного права», к которой взывают политики, не све­дущие во всей этой беспрерывной смене «многополярной» анархии и «однополярной» гегемонии, длящейся столетиями. Роджер Мастерс прав, мировая политика остаётся «первобытной политиче­ской системой» и мало чем отличается от политики дикарей: во вся­ком случае правда по-прежнему на кончике копья. И покуда не упразднена международная анархия, так оно и будет: всякий, кто ратует против «однополярной» гегемонии, неукоснительно оказыва­ется на деле борцом за «многополярную» анархию.

В результате живет сегодня человечество как бы в двух времен­ных измерениях — цивилизованном и первобытном. В одном из них, внутригосударственном, господствуют закон и порядок (и игра без правил карается как преступление), в другом, межгосударствен­ном, — царят сила и анархия (и общие для всех правила игры даже теоретически считаются невозможными). Вот эта неестественная раздвоенность и постулируется в Realpolitik как нечто нормальное, непреодолимое, подобное закону природы, которому нет и не может быть альтернативы. Но ведь в действительности-то она есть. Коллегия великих держав Европы, известная под именем Священного Союза, как раз и была первой в истории попыткой преодолеть международ­ную анархию.

Головоломка

Если мы на минуту забудем специфиче­ские проблемы, связанные с этой попыткой (в конце концов вполне можно представить себе ситуацию, при которой стремление поло­жить конец международной анархии связано вовсе не с насиль­ственным подавлением либеральных стремлений общества, а, напротив, с их