четвертый этаж, стараясь ступать тихо, хотя кроссовки «Демикс» и так не издавали лишнего шума. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски тугую дробь.

Дверь Аллы Сергеевны. Коврик с надписью «Welcome».

Я огляделся. Никого. Камеры здесь не было.

Я присел на корточки и приподнял край коврика.

Ключ лежал там. Блестящий, с желтой биркой.

Я едва сдержал нервный смешок. Классика. Любая система безопасности разбивается о человеческий фактор. Ты можешь ставить бронированные двери и сканеры сетчатки, но если твоя соседка хранит ключ под ковриком «чтобы не потерять», ты уязвим.

— Спасибо, Алла Сергеевна, — пробормотал я, сжимая холодный металл в руке. — Творог выбирайте тщательно.

Максимально тихо открыл её дверь. Переступил порог. Справа на стене висела ключница. Второй ряд, слева сиротливо висел мой ключ.

Я спустился на этаж ниже.

Дверь моей квартиры. Массивная, дубовая, с латунной ручкой.

В прошлом месяце я входил сюда хозяином мира, открывая замок одним небрежным движением. Сейчас я стоял перед ней как вор, взломщик и призрак. Руки Гены, грубые, с царапинами и въевшейся грязью, дрожали. Замок поддался мягко.

Щелк.

Я толкнул дверь и шагнул в темноту прихожей.

Тишина.

Она обрушилась на меня — такая плотная и оглушающая. Воздух здесь был другим. Не спертым, как в хрущевке Гены, а кондиционированным, с едва уловимым ароматом кожи и дерева.

Я закрыл за собой дверь на верхний замок и прислонился к ней спиной.

Сто двадцать квадратных метров. Потолки три сорок. Дубовый паркет, уложенный «елочкой», по которому я любил ходить босиком. Слева — гостиная с мебелью «B B Italia», каждый диван стоил как почка. На стене — литография Баския, триста сорок тысяч долларов в простой рамке.

Я стоял и не мог сделать шаг.

Меня накрыло странное, шизофреническое расщепление.

Мой разум, разум Макса Викторова, узнавал каждый угол. Вон та царапина на консоли — это я уронил ключи год назад. Вон то пятно света на полу — так солнце падает только в полдень. Я был дома.

Но тело Гены Петрова вопило от чужеродности. Для него это место было музеем, храмом чужой, непонятной и недосягаемой жизни. Ноги в дешевых кроссовках казались здесь кощунством. Мышцы напряглись, готовые к бегству, инстинкты пролетария сигналили «опасность».

Я — призрак в собственном доме. Хозяин и незваный гость одновременно.

Я заставил себя отлипнуть от двери. Нужно было действовать быстро.

Прошел на кухню. Мраморная столешница, встроенная техника «Gaggenau». Все блестело той нежилой чистотой, которая бывает только у богатых холостяков, питающихся в ресторанах.

Взгляд упал на стол.

Крохотная белая чашка «Illy». На дне — засохшая корочка кофейной гущи. Рядом — салфетка со следом помады.

Меня словно ударили под дых.

Маргоша.

Эспрессо. Она любила пить его здесь по утрам, сидя в моем махровом халате и листая ленту новостей.

Я подошел ближе. На спинке стула висел ее легкий шарф.

В воздухе спальни, куда я заглянул следом, все еще висел призрак ее запаха. «Chanel Coco Mademoiselle». Сладкий, чуть душный и въедливый.

Он был повсюду.

Ярость накатила горячей и тошнотворной волной. Желудок скрутило спазмом. Эти мелочи… Они ранили сильнее ножа. Чашка. Запах. Шарф. Следы того, как она жила здесь, или просто заходила, пока я был «на дне». Как она, возможно, сидела на этом стуле уже после моей «смерти», планируя траурный наряд и прикидывая, сколько ей достанется.

Челюсти свело так, что зубы скрипнули. Захотелось схватить эту чашку и швырнуть ее в стену, разбить вдребезги этот идеальный мир, который меня предал. Взять стул и разломать его, вышвырнуть шарф в окно.

— Спокойно, — прошипел я сквозь зубы. — Отставить истерику.

Я закрыл глаза, делая глубокий вдох, стараясь не чувствовать проклятый «Шанель».

Эмоции — это роскошь. Сейчас я не могу себе этого позволить. Я здесь не для того, чтобы страдать над чашкой кофе. Я здесь за ресурсом.

Сейф.

Мне нужен сейф.

Я развернулся на пятках, оставляя кухню с ее призраками за спиной. В кабинет. Там был тайник.

Работай, Макс. Чувства — потом. Когда у тебя будут для этого ресурсы, тогда и будешь плакать или крушить мебель. А сейчас ты солдат на вражеской территории.

Я шагнул в кабинет, чувствуя, как расчет медленно вытесняет красную пелену гнева. Время шло. Алла Сергеевна могла вернуться раньше.

Игра началась.

Из кабинета сразу же перешел в гардеробную.

Меня встретили длинные ряды вешалок, на которых, словно солдаты почетного караула, висели мои «доспехи». Темно-синий Kiton, серый Brioni в мелкую клетку, бархатный смокинг от Tom Ford, который я надевал ровно один раз — на благотворительный ужин в Монако.

Рука Гены, привыкшая к китайскому пуховику, дрогнула, касаясь ткани Super 150’s. Шерсть была мягкой и текучей, как вода.

— Простите, парни, — прошептал я. — Папа вернулся, но он сегодня не по форме.

Я раздвинул вешалки с костюмами в дальнем углу. За ними, если не знать, была просто панель из красного дерева. Но я знал.

Пальцы нащупали едва заметную выемку. Нажал. Панель с тихим щелчком отъехала в сторону, открывая цифровую панель сейфа.

Код.

В бизнесе я менял пароли раз в месяц. Генерировал сложные комбинации из букв, цифр и спецсимволов. Но здесь, в своем личном убежище, я позволил себе слабость. Сентиментальность, которая могла стоить мне всего, но сейчас спасала жизнь.

1−9-4–9.

Год рождения бабушки Зины.

Замок пискнул, одобряя выбор. Массивная дверца подалась на меня.

Внутри лежала папка из толстой кожи и россыпь мелочи. Я выгреб содержимое на полку.

Первым делом — папка. Копии контрактов, учредительные документы офшоров на Кипре. Это пригодится позже, когда я начну войну всерьез. В рюкзак. А вот это уже интереснее.

Маленькая, неприметная USB-флешка. «Kingston», на 64 гигабайта. На боку белым маркером выведено одно слово: «СТРАХОВКА».

Я усмехнулся. Еще три года назад, когда мы с Артуром пили коньяк и клялись в вечной дружбе, мой внутренний параноик заставил меня собрать эту коллекцию. Записи разговоров, сканы черной бухгалтерии, схемы откатов. Всё то, что могло отправить моего «брата» Артура на лесоповал лет на пятнадцать. Я надеялся, что этот компромат никогда не понадобится. Я ошибался.

Флешка скользнула в карман джинсов.

Теперь карты.

Платиновая карта «Альфа-Банка». Я повертел её в руках. Красивый пластик. Бесполезный. К этому счету был доступ у Риты. Зная аппетиты моей «безутешной любовницы», там сейчас такой ноль, что в него можно провалиться. Я швырнул карту обратно в сейф.

А вот под ней лежала другая. Черная карта «Тинькофф».

Не знаю какой порыв заставил