«Сегодня пятое число, — говорил я, суетясь, как человек, запертый в комнате в такую минуту, когда кругом раздаются крики «пожар!», — «Ретвизан» сымается с якоря пятнадцатого; остается всего, следовательно, десять дней... Десять дней! — и в это время надо успеть доехать до Москвы, приехать в Петербург, успеть сделать кой-какие распоряжения и необходимые дорожные покупки...»

   Дней пять спустя я подъезжал уже к Петербургу.

   Первым делом моим было броситься в дрожки и поскакать в Адмиралтейство.

   При входе в главные ворота этого здания я почувствовал, однако ж, что надо поневоле укротить порывы своего нетерпения и охладиться. Я увидел себя в положении человека, попавшего в страну совершенно незнакомую — точно в другой мир какой-то.

   Вправо шла галерея со сводами, которая тянулась бесконечно и, казалось, пропадала в неизвестности; налево точно в зеркале отражалась такая же точно перспектива; там и сям сновали люди в фуражках и куртках со светлыми пуговицами.

   — Скажите, пожалуйста, — обратился я к первому встретившемуся туземцу, — где здесь можно узнать о кораблях, которые отправляются из Кронштадта в заграничное плавание?

   — Не могу знать! — возразил туземец, вытягиваясь по швам.

   Он очевидно был из русских; меня это значительно ободрило: я поочередно начал обращаться с моим вопросом к каждому, кто только попадался навстречу.

   Ответ был неизменно один и тот же.

   Не знаю, сколько пришлось бы бродить по этому лабиринту, если б не выручил офицер; он очень обязательно объяснил мне, что такие справки получаются в инспекторском департаменте, находящемся в том же здании.

   Инспекторский департамент найти было не очень трудно: «Язык доведет до Киева», — говорит пословица.

   — Кого надо? — спросил меня часовой, приставленный к дверям инспекторского департамента.

   — Генерала! — сказал я наобум.

   Часовой обомлел и вытянулся; я вступил в комнату, наполненную офицерами, просителями и писарями.

   — Что вам угодно? — спросил один из офицеров.

   Я рассказал ему, в чем дело; он передал меня на руки адъютанту, который выслушал меня, наклонив набок голову; после этого адъютант передал меня на руки полковнику, который также выслушал меня, наклонив набок голову; затем полковник передал меня другому адъютанту, и я введен был куда следует.

   Но, увы! — в инспекторском департаменте решительно ничего не было известно о сроке ухода «Ретвизана». Я узнал только, что «Ретвизан» действительно существует, узнал, что «Ретвизан», точно, не шутя идет в Средиземное море; мне показали даже список господ офицеров, назначенных на «Ретвизан»; но когда корабль сымается с якоря, — на это инспекторский департамент не мог дать никакого ответа.

   — Нельзя ли узнать, по крайней мере, где живет капитан «Ретвизана»? — спросил я как бы по вдохновению.

   «Капитан, — думал я, — должен же знать что-нибудь определительнее об этом предмете; иначе быть не может...»

   Было бы проще, конечно, отправиться прежде всего к П. и справиться, на чем основывал он письмо свое; но когда уж человек сбит раз с толку и засуетится, ему свойственнее еще больше запутываться и усложнять дело; простые способы — ведь это, некоторым образом, яйцо Колумба, — они обыкновенно последними приходят в голову.

   Адрес капитана был тотчас же мне доставлен.

   «Теперь одиннадцать часов, — подумал я, спускаясь с лестницы департамента, — кронштадтский пароход отходит в двенадцать; мне остается ровно столько времени, чтобы не опоздать на пристань».

   В двенадцать часов пароход отвалил от набережной Васильевского острова, а в два часа я пристал к Кронштадту.

   Я никогда прежде не бывал в Кронштадте; к сожалению, на этот раз я ничего не могу сказать вам об этом городе; дул сильный ветер, и так как в Кронштадте приходится проезжать сначала большую немощеную площадь, потом длинную улицу, в которой вымощена одна только половина, — ветер держал в воздухе такую страшную тучу пыли, что надо было избрать одно что-нибудь: или открыть глаза и ослепнуть; или зажмурить глаза и не видать Кронштадта; я решился на последнее. Я открыл глаза тогда только, когда извозчик остановился у подъезда капитанской квартиры.

   Подымаюсь по лестнице, звоню; выходит человек с белокурыми завитками на голове.

   — Здесь живет капитан Т.?

   — Здесь.

   — Можно его видеть?

   — Никак нет-с; их дома нет; они в гавани. Сажусь на извозчика и лечу в гавань.

   — Капитан Т. здесь?

   — Капитан только что уехал домой; работы кончились, и команда села обедать.

   Снова сажусь на извозчика, снова подымаюсь на лестницу, снова звоню и снова встречаю неудачу.

   — Капитан только что вышел, — говорит человек с белокурыми завитками на голове, — они пошли в клуб читать газеты.

   Я устал жестоко, и пот катил с меня градом; но делать нечего; я решился не выезжать из Кронштадта, пока не добьюсь толку.

   Капитан действительно находился в клубе.

   Я назвал себя по имени, рассказал капитану о своем назначении и убедительно просил его сообщить мне наверное о дне, когда «Ретвизан» уйдет в море.

   Капитан посмотрел на меня с удивлением.

   — К сожалению, я ничего не могу сказать вам об этом, — произнес он ровным, спокойным голосом, — корабль только вооружается... Вообще, надо вам заметить, у нас в морском деле никогда нельзя рассчитывать или определять наверное...

   Капитан остановился; светлые глаза его ясно между тем говорили, что он еще хотел что-то прибавить, но как будто стеснялся чего-то.

   — Я должен вам сказать, — присовокупил он наконец тем же ровным, спокойным тоном, — я не получил еще никакого предписания насчет вас... Мне даже слова об этом не сказано... Признаюсь, я в первый раз даже слышу, что с нами пойдет литератор...

   При этом известии меня с головы до ног окатило холодным потом.

   «Что ж это значит? — рассуждал я мысленно. — Уж не мистификация ли все это? Не подшутил ли П. надо мною... Но нет! Быть не может! Не далее как в январе месяце получил я официальное приглашение ехать на «Ретвизане» в Средиземное море... Как же объяснить слова капитана? Где же и каким образом добиться истины...»

   П. жил в Ораниенбауме; из Кронштадта я прямо к нему отправился.

   — Откуда взяли вы, что корабль уходит пятнадцатого мая? — спросил я, передав ему все неудачи настоящего утра.

   — Мне