был Симеоном Столпником. Площадка на вершине столба, на которой он стоял, была со всех сторон ограждена защитными веревками. Видимо, для того, чтобы во сне обитатель этой рукотворной возвышенности не скатился и не грохнулся вниз. Но он, кажется, и не спал вовсе. Это внизу люди по временам затихали, побежденные сном, а Сименон знай себе молился Отцу, то поднимая худые руки вверх, то разводя их крестообразно в стороны.

К нему опять пришел дьявол. На этот раз он приехал в гробу из глубины пустыни.

– Почему здесь так много нечистой силы? – шепотом спросил Семен Иванович у супруги. – Как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»[17].

– Потому что Симеон – великий святой. Он раздражает дьявола своей святостью, и тот хочет ему во что бы то ни было помешать. Видишь, уже третий раз искушает его.

– Третий? А какой первый?

– Девочка, которая ругалась по-латыни. Ты что, проспал?

– Не знаю, – слукавил Сеня. – Может, просто не обратил внимания.

Лента в целом небольшая, всего сорок шесть минут. Гораздо короче привычных фильмов. Поэтому вскоре на экране развернулись последние сцены, где побритый Симеон в современной одежде сидит в каком-то баре с искусительницей. Искусительницу, вернее опять дьявола, но в новом обличье, играла все та же женщина, которая в виде Христа и в виде блудницы уже появлялась возле столпа. «Видимо, у них с финансированием было туго», – подумал про себя Семен Иванович, и в это время попал в яблочко. Денег на проект в далеком 1965 году у Бунюэля, действительно, не хватало, и этим объяснялся и урезанный хронометраж, и другие вынужденные скромности киноработы.

Семен Иванович тряхнул головой. Говоря по-простому, он что-то почувствовал, но ничего не понял. О главном герое он ничего не знал. Выдуманный это персонаж или реальный? Если реальный, то для понимания фильма надо что-то знать о нем заранее, а не так вот смотреть, как баран в новые ворота, и обо всем шептаться с женой. Надо хоть теперь, постфактум, найти поясняющую информацию.

В какое время происходило это стояние на столпе и в каком месте? И зачем он это делал? А главное, не было ясно: издевается автор над главным героем, смеется над ним или, наоборот, уважает его и даже восторгается. Как-то смутно чувствовалась смесь того и другого. Словно сердце и голова режиссера разошлись в разные стороны, и головой он уважает главного героя, а сердцем подсмеивается над ним. Или наоборот: сердцем любит его, а умом насмехается.

В зале зажегся свет, и, значит, та горстка зрителей, что еще недавно спали с открытыми глазами, проснулись. Сеня с женой двинулись в сторону зеленой стекляшки с надписью «Выход», и вскоре свежий воздух вечерней Москвы лизнул их в лоб и в щеки, как резвый пес, радующийся возвращению домой своих хозяев.

* * *

Какое-то время они шли молча. От Котельнической[18] до их дома на Новом Арбате минут сорок пять пешком, если не старыми ногами. А ноги у Сени и Оли старыми вовсе не были. Интеллектуалы оба, они хорошо знали историю родного города. Они знали, почему называется так или иначе очередная улица, кто из знаменитостей где жил и прочее. К тому же они любили болтать друг с дружкой, и им никогда не было скучно. Вот и сейчас, помолчав минут пять и свернув на Солянку, Оля сказала:

– Жаль, что таких фильмов не было в Союзе. В нашем детстве и ранней юности.

– Ты много потеряла, что не видела это раньше?

– Дело не в этом. Просто целые тематические куски из нашего кино были выброшены.

– Да там сплошной «опиум для народа». Ты что? В Союзе другое кино было, и тоже хорошее.

– А ты знаешь, что вскоре после изобретения братьев Люмьер на свет появились все жанры. Прямо все-все. В самые первые годы.

– Что, и обнаженка?

– Какая обнаженка? Настоящий разврат, +21 и хуже. Но не только это, а и комедия, и научная фантастика, детективы, ужасы. Ну, в общем, все жанры сразу освоили новую технику. Это на Западе, но не в России.

– А у нас что?

– У нас вскоре произошла революция и взяла кинематограф под полный контроль. Это было совсем молодое искусство, почти экспериментальное, и тут на взлете на тебе – полный контроль государства. А это что значит? Буржуазный разврат нельзя, но и религию тоже нельзя. Наши советские киногерои и грехов страшных не совершали – не положено было, но и веры никакой не имели.

– Половина человека получается. Людям искусственно отрезали и голову, и это… гм-м, ты поняла.

– Да, дорогой. Советская эстетика и этика намеренно делали из человека чурбан какой-то без низких страстей, но и без духовных порывов.

– Ты это только что поняла или раньше уже студентам рассказывала?

– Я это давно поняла, только никому еще не говори ла. А вот посмотрела «Симеона» и поняла: в Союзе этого бы никогда не сняли из-за идеологических табу. Но ты прав, и откровенную грязь тоже у нас не снимали. Так что в чем-то польза была.

Они прошли молча еще один или два квартала. Потом Семен Иванович спросил:

– Обожди. А Тарковский когда снимал своего «Андрея Рублева»?

– Сейчас скажу. Да, кажется, в том же 1965-м и начал снимать.

– То есть их в одно и то же время зацепило, Бунюэля – с Симеоном и Тарковского – с Андреем Рублевым.

* * *

Они уже миновали Китай-город[19], оставили справа Лубянку и пошли по малым улочкам мимо уцелевших дворянских усадеб и влепленных по соседству жилых домов разных эпох. Вон в том ресторане любил бывать Гиляровский[20]. А вот та усадьба в дни московского мятежа анархистов была на время занята ими и эсерами. В этом храме венчался Пушкин. А в этом часто бывал Суворов[21]. А там… А вот тут… Так, бредя сквозь известные с детства улочки и вспоминая все, что знаешь об этих домах и их обитателях из книжек, можно с великим наслаждением бродить по Москве ежедневно.

Между тем древняя столица с наступлением сумерек стремительно оживлялась тем праздным людом, который каждый вечер наполняет собой бесчисленные рестораны, бары и кафе. Москва гуляет, Москва богатая. Москва бьет с носка и слезам не верит.

Если хочешь в ней жить, надо с ней подружиться. Она привередливая и принимает не всякого. Даже тех, кто родился в ней, она временами берет на зуб для проверки прочности.

А уж бесчисленным приезжим, от «детей Востока» до провинциалов, стремящихся к «звездной»