она. — Это ещё можно было бы пережить. Дело в том, что ты оказался из тех мужчин, которые предпочитают порядок правде. И вот этого я тебе не прощу.

Матрона холодно произнесла:

— Как высоко сказано для женщины, которой оставляют крышу над головой.

Аделина перевела взгляд на неё.

— Не вам судить, что именно мне оставляют.

Потом снова посмотрела на бумаги и взяла перо.

Секретарь оживился, словно с его шеи только что сняли невидимую петлю.

Рейнар не шелохнулся.

Аделина поднесла кончик пера к строке с подписью — и остановилась.

— Я подпишу, — сказала она, — но при одном условии.

Матрона нахмурилась.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— Значит, это будет не условие. Это будет требование приличия. Раз уж вы так любите приличия.

Она повернулась к двери.

— Откройте, — сказала секретарю.

Тот растерянно посмотрел на Матрону, потом на Рейнара.

— Сейчас же, — повторила Аделина.

Рейнар едва заметно кивнул.

Дверь открылась.

Гул зала сразу стал громче: музыка, смех, звон бокалов. Несколько ближайших гостей невольно оглянулись. Аделина не повысила голоса, но он прозвучал ясно и так ровно, что каждый слог полетел дальше, чем к ней самой.

— Господин генерал Эствуд расторгает со мной брак и передаёт мне во владение старую чайную у Северных ворот, — сказала она. — Все необходимые бумаги я сейчас подпишу, чтобы никто впоследствии не был вынужден дополнять эту новость слухами.

Музыка оборвалась не сразу, а как-то жалко, спотыкаясь.

Вот теперь зал действительно запомнил её.

Не слёзы, не мольбы, не падение в кресло, не истерику.

Молчание перед словами — и слова, сказанные за него.

У дальней колонны кто-то выдохнул слишком громко. Пара дам обменялись взглядами. Один молодой офицер покраснел до ушей и опустил глаза. Пожилой советник, тот самый, снова отвернулся — на этот раз уже окончательно.

Матрона поднялась с кресла так резко, что чай в чашке дрогнул.

— Ты переходишь границы.

— Нет, — сказала Аделина, — я просто не оставляю вам удовольствия дорисовать меня позже так, как будет удобнее.

Она расписалась.

Чётко. Без дрожи. Без клякс.

Положила перо. Секретарь мгновенно подхватил бумаги, словно боялся, что она передумает и подожжёт их прямо от камина.

— Благодарю, — произнесла Аделина.

И посмотрела на Рейнара в последний раз — так, будто хотела забрать с собой не его, а память о том человеке, которым он когда-то был. Но, видимо, за эту зиму и память занесло снегом.

— Желаю вам, генерал, всегда быть столь же уверенным в своих решениях, как сегодня.

Она развернулась и вышла.

Никто не остановил.

Вот что всегда становится последней правдой в любом доме: если никто не остановил, значит, всё уже кончено.

Комнаты во восточном флигеле оказались тёплыми, слишком приличными для временного изгнания и слишком чужими, чтобы там задержаться хотя бы до утра.

Аделина не стала ждать служанок.

Она сама сняла серьги, сама расстегнула платье, сама сложила вещи в дорожный сундук с такой размеренной аккуратностью, будто собиралась в обычную поездку. В этом была единственная возможность не рассыпаться. Руки знают своё дело, даже когда сердце не понимает, как ему теперь биться дальше.

За стеной кто-то ходил по коридору. Раздался шорох шагов, скрип половиц, тихий стук. Ей уже принесли второй плед, коробку для мелочей, дорожный фонарь, запечатанный конверт с перечнем передаваемого имущества. Всё сделано быстро, бесшумно, идеально. Дом Эствудов умел избавляться от лишнего красиво.

Она открыла конверт.

Короткий перечень был ещё суше, чем бумаги в приёмном зале: здание чайной, прилегающий внутренний двор, старая кладовая, мебель по описи — частично, посуда — в наличии, право пользования без претензий со стороны семьи Эствуд.

Внизу стояла размашистая подпись секретаря.

И всё.

Ни строчки от Рейнара.

Ни одного личного слова.

Ни глупого, запоздалого: «так будет лучше».

Аделина медленно сложила лист обратно и убрала в сундук.

Она не знала, что боль может быть такой тихой. Без слёз, без рыданий, без желания что-то разбить. Просто как будто в груди вынули тяжёлую тёплую вещь, которая много лет держала внутри порядок, а на её место впустили сквозняк.

Раздался стук.

— Войдите.

На пороге появилась Нисса — одна из младших служанок главного дома. Быстрая, рыжеватая, любопытная, с живыми глазами и вечной способностью появляться там, где происходит что-то важное. Аделина когда-то спасла её от перевода на кухню к суровой старшей экономке, и с тех пор девушка смотрела на неё с преданностью, которая греет не меньше камина.

Сейчас Нисса держала в руках шаль и маленький узелок.

— Госпожа… — начала она и сразу осеклась, словно сама испугалась этого обращения.

— Говори, — сказала Аделина.

Нисса поспешно вошла и прикрыла дверь.

— Я принесла вам тёплую шаль. И ещё… пирожки. Я сама взяла. То есть не украла, а просто… с кухни всё равно не заметят.

Аделина впервые за вечер чуть заметно улыбнулась.

— Спасибо.

Нисса заморгала слишком быстро.

— Они все там шепчутся, — выпалила она. — Внизу, у лестницы, в людской, даже у заднего входа. Говорят, что вы ушли так, будто королева выходит из собственного дворца, а не…

Девушка снова осеклась.

— Не что? — спокойно спросила Аделина.

— Не будто вас выставили.

Слово прозвучало неловко, виновато, зато честно.

— Значит, хоть кто-то в этом доме ещё умеет называть вещи своими именами, — сказала Аделина.

Нисса вскинула голову.

— Я бы на вашем месте не ушла тихо.

— А я и не ушла тихо.

Девушка вдруг фыркнула, едва не улыбнувшись сквозь тревогу.

— Это правда.

Она поставила узелок на стол и понизила голос:

— Ещё… Я слышала, госпожа Матрона велела отправить вас к воротам с утра пораньше, чтобы никто не видел.

— Теперь увидят все. Я уеду ещё до рассвета, но не через задний двор.

Нисса прикусила губу.

— Вам там не понравится.

— Где? В чайной?

— У Северных ворот. Там ветер, солдаты, возчики, шум, торговцы, снег по колено и дома один хуже другого. И говорят… — Она замялась.

— Что говорят?

— Что чайная проклята.

Аделина подняла бровь.

— Конечно. Что ещё может идти в комплекте с разводом, кроме проклятия?

Нисса даже не поняла шутки. Слишком искренне испугалась.

— Нет, правда. Там хозяйки не задерживаются. Сначала была одна вдова — уехала. Потом какая-то семейная пара разорилась. Потом здание стояло пустым, а люди всё равно говорили, что ночью там горит свет, хотя внутри никого нет.

В обычный вечер Аделина, возможно, спросила бы подробнее. Но сейчас в ней не осталось сил на чужие страшилки.

— Значит, у меня будет компания в виде света, — сказала она. — Не худший вариант.

Нисса переминалась с ноги на ногу, словно ей хотелось добавить