теле отголосок чужой тоски, глубокой, отчаянной, чёрной. Той Василисе, кому принадлежало это тело, не хотелось более жить, и она прощалась с белым светом. Решила всё закончить, легла и… в общем, целеустремленная девка была, правда, не в том, в чём бы следовало. А потом в её тело пришла я.

— А с чего бы мне умирать? — не слишком приветливо уточнила я.

Черти снова переглянулись.

— Так это… Иван-царевич-то блуждает. Пять лет как. Сами знаете, Тридевятое царство, затем тридевять земель…

Я даже табурет опустила от досады.

— Тьфу ты! Из-за мужика что-ли она… в смысле — я — трагедию устроила?

— Так не из-за мужика, — поправил меня черт и со значением поднял палец, — из-за царевича! Где ж вы нынче сыщете такого: с конём, да в доспехах, да чтоб лето пятое искал?

— Пф, искал, — фыркнула я, возвращая табурет на место. — Искать, знаете ли, не сложно. Этим можно всю жизнь заниматься. А вот остановиться и наконец найти — вот на это уже смелость требуется. А вы, собственно, кто будете?

— Мы, Василиса…

— Петровна.

— … Петровна, мо́роки, слуги батюшки нашего Кощея Бессмертного.

Я даже присвистнула от удивления. Самый молоденький морок пискнул “нельзя свистеть, денег в темнице не будет”, но тут же получил по ноге от краснокожего. Похоже, мне досталось тело той, над кем подшучивать было нельзя.

— Серьезно? Прям самого настоящего Кощея?

— Конечно, — протянул морок. — Кощея Великого и Бессмертного, сына Мрака и Лютой Зимы, Обитателя Подгорного Трона, Владыки Сухих Земель, Хранителя Мрачного Знания, Обручённого с Тьмой, Неумирающего, Вечного Неспящего…

— Достаточно, — перебила я. — Поняла. Злой, старый и страшный.

Черти опять посмотрели друг на друга, будто хотели что-то добавить, а может, возразить, но решили благоразумно промолчать.

— Ежели вы утомились мебелью махать, не изволите ли отведать завтрак? — спросили они, переводя разговор с опасной темы на приятную.

Мой желудок (или Василисы Прекрасной?) отозвался голодным урчанием. Я положила руку на живот, пытаясь его унять. Пальцы коснулись богатой вышивки, которая украшала мой сарафан. Подушечками почувствовала круглые жемчужины и резкие грани полудрагоценных камней, и приятную шероховатость бисера.

— Не отказалась бы.

— Чудесно! — черт аж подпрыгнул. — Вам понравится! Каша овсяная на молоке козьем, лесной черникой сдобренная. Только что собрали на болоте! И крынка молока. Добро?

— Добро, — согласилась я, окончательно сменив гнев на милость.

* * *

На столике появилась льняная скатерть с вышитыми крупным красным крестом черепами, а на ней — деревянная тарелка, в которой лежала едва ли ложка каши в окружении пяти черничных ягод. Мы с мороком стояли бок о бок и смотрели в тарелку.

— Это что? — первой спросила я.

— Каша, — без обиняков ответил он.

— Это я вижу. Почему так мало? Не удивительно, что Василиса чуть не померла у вас.

Морок приложил руку к груди с выражением оскорбленного достоинства на хитрой морде.

— Помилуйте, Василиса Петровна! Вы завсегда так кушать изволите. И того не доедаете.

— Ну нет, так я долго не протяну. Принеси-ка мне… как звать тебя?

— Кривель.

— Принеси мне, Кривель, порцию нормальную, — я очертила в воздухе горку. — И ягод побольше. Витамины же, полезно.

— Нормами не предусмотрено, — смутился Кривель. — В рационах не числится…

Я вздохнула:

— Сожрали уже?

— Сожрали, — не стал спорить Морок.

— Воруют, везде воруют! Даже в темнице Кощея, — я покачала головой. — Ты уж сообрази что-нибудь, Кривель. А то ж и правда помру, что Кощей ваш скажет?

Кривель округлил крошечные поросячьи глазки и прошептал:

— Рога повырывает.

— Вооооот. А рога у тебя красивые, заворачиваются витиевато. Жалко будет. Так что уж найди мне что-нибудь. Добро?

Кривеля не было долго. Не знаю, сколько именно, часов в темнице Василисы не было, но я успела дотошно изучить своё новое пристанище, найти сундук с нарядами и бусами и рассмотреть себя в зеркало. Чувство было странное. Из мутного стекла на меня смотрела высокая статная девица с молочно-белой кожей, нежными чертами миловидного лица и двумя толстыми, с моё предплечье, золотыми косами. На ней была простая белая рубаха, а поверх — аккуратно вышитый сарафан. Я поднимала руку, и девица делала то же самое. Поворачивалась, подпрыгивала, хмурила светлые брови — одним словом, делала всё то, что и я, но вот приятного чувства узнавания так и не происходило. Всё это напоминало мне скорее забавное представление, цирк, когда иллюзионист читает свои мысли, и тело в отражении не воспринималось, как моё. Второй раз за столь короткий срок меня как будто отторгало собственное тело — первый раз такое случилось после аварии, — и это было уже слишком, так и умом тронуться недолго, поэтому я решительно отвернулась от зеркала, чтобы не испытывать свою психику лишний раз.

На столе меня уже ждала каша. Свежесваренная, пышащая ароматом и жаром. Рядом стояла глиняная миска, доверху наполненная свежей черникой, такой спелой, что она лопалась между зубов чудесной сладостью. Кривеля уже не было, он исчез, как добропорядочный слуга, но я подозревала, что ему просто не хотелось нарваться на новый приказ.

Моё существование в качестве пленницы Кощея было новым и сложным опытом. И дело даже не столько в непривычной одежде, еде без соли и отсутствии центрального водоснабжения, а в том, что мне было катастрофически скучно. Мне, женщине 21 века, что с пеленок привыкла бороться за своё благополучие в величественной и жестокой Москве, которая знала, что нельзя останавливаться ни на секунду, иначе тебя сомнут, затопчут и оставят позади другие, более сильные и энергичные, было мучительно тяжело вдруг остановиться. Остаться наедине с самой собой в тишине темницы, даже — подумайте только! — без смартфона, лучшей погремушки для неразумных взрослых. Мой собственный флагман остался лежать грудой бесполезного металла там, в Москве далекого будущего, где погибло моё тело. А сама я оказалась такой же бесполезной грудой, только состояла из мыслей и чувств, которые оставались незамеченными годами, заткнутые мессенджерами и соцсетями с короткими видео. Сейчас же они обрушились на меня тёмной волной, погребли под собой, и я не могла спрятаться даже за музыкой — наушников мне тоже не выдали. Только тишина, полутьма и я сама наедине с собой.

Это был сущий кошмар.

Сначала мной овладела жажда деятельности. Разум, не привыкший к спокойствию, требовал куда-то бежать и наводить порядок. Иногда я замирала, вспоминая, а как же там без меня “Пенькофф и Партнёры”, а потом с иронией и грустью понимала, что незаменимых не бывает. Я пыталась заниматься чем-то полезным. Убиралась, переставляла вещи, перебрала наряды. Я не могла сидеть спокойно. В теле появился зуд, и не тот, что лечится мазью, а