Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Иного выхода у меня не было.
Луна зашла, и я потратил несколько минут, прежде чем нашел в темноте этот подземный ход. Я улегся возле него и стал его углублять, потому что для меня он был узок.
Я выкидывал землю из хода, сам постепенно углубляясь в него.
Внезапно сзади над моим боксом загорелся свет. Затем зазвенела колокольная дробь. Я догадался, что спонсор пришел ко мне в бокс поглядеть на мой труп, ибо он был основательным ученым и привык проверять действия людей, которым никогда не доверял.
Кто-то пробежал по поляне, сзывая собак.
Заметались, путаясь в густых ветвях дубов, лучи прожекторов. Я понял, что сейчас они будут искать меня и у них хватит челяди, чтобы действовать сразу везде: и в особняке, и в боксах, и вдоль ограды.
Я начал рвать ногтями и отбрасывать назад землю.
Голоса приближались — охранники шли вдоль ограды.
Дольше копать я не мог — надо рискнуть!
Я закинул на ту сторону одеяло и халат. Потом медленно, головой вперед пополз в яму — главное, чтобы прошел живот. Я отталкивался руками, и провисшая проволока была всего в сантиметре от моего лица.
Голоса были почти рядом.
Но они опоздали — я уже на свободе!
Я сделал было шаг, поднялся, отряхнулся.
И тут понял, что я не один. Кто-то молча, стараясь не дышать, проползал в тот же лаз.
Это было невероятно. Неужели меня выследили?
Нет — это был кто-то маленький.
Собака?
— Кто здесь? — тихо спросил я.
— Это я, — ответил Арсений. — Потяни меня за ноги, а то я слишком медленно ползу.
Я потянул мальчика на себя.
Я ничего не спрашивал у него — потому что в нескольких шагах от нас засверкали лучи ручных фонарей. Послышались голоса.
Я подхватил под одну руку одеяло, под другую — малыша и побежал в чащу. Я спиной чувствовал, что они нашли проход в заграждении и громко переговариваются — потому что, прежде чем лезть по моим стопам, они наверняка выключат электричество. Значит, у меня пять минут форы…
Глава 7
Любимец в лесу
Они гнались за нами несколько километров. Им было лучше, чем нам, — у них были фонари. Но мы успевали залечь, затаиться в чаще, главное — быть неподвижными. Если ты неподвижен, с вертолета тебя не разглядеть. Я устал нести малыша. Хоть он был маленьким, но оказался очень плотным и тяжелым. Он почувствовал, как мне тяжело, и сказал:
— Я сам побегу. Я хорошо бегаю.
Я опустил Сеню на землю. Он был бос, а земля — холодная, мокрая.
— Ничего, — сказал он, — я больше не простужусь. Ведь когда бегаешь, то тепло, правда?
Нам надо было отыскать какое-нибудь место, чтобы затаиться. Но я не знал, конечно, окрестностей питомника, к тому же нас гнали, как охотники гонят дичь.
Мы вышли к небольшой речке, над которой нависали ивы, уже выпустившие сережки. Я скорее догадывался, чем видел. Месяц был узок и давал слишком мало света. Я все время боялся, что малыш ушибет или порежет ногу, мне-то было лучше — на мне были башмаки, еще старые, гладиаторские.
Чуть ниже по течению речка разливалась широко и негромко журчала по камням — там был брод.
— Давай я тебя перенесу, — сказал я.
Сеня засмеялся.
— Я люблю воду, — сказал он. — Ты иди там, а мне лучше перебраться здесь.
И прыгнул в речку, в глубоком месте — и пропал с глаз — лишь круги по воде.
Я сначала испугался — потом вспомнил: ведь мой малыш — рыбка.
Я снял башмаки и пошел вброд. Камни попадали под ступни, они были острыми, и было больно. У того берега неожиданно стало глубже — я провалился по пояс, и пришлось поднять над головой мои пожитки. Сене, который уже перебрался на другой берег, это показалось очень смешным.
— Тише! — прикрикнул я на него. — Ты что, выдать нас захотел?
Мой тон обидел мальчика, и он замолчал. Так мы и шли дальше молча. Мне бы попросить у Сени прощения, но за эту ночь я страшно устал и перенервничал. И все видел голубое под лунным светом лицо Маруси.
Тот, дальний берег реки, был высоким, но пологим. От брода вверх вела широкая заросшая травой и кустами дорога.
Начало светать. Воздух стал синим и морозным. Сеня бегал вокруг меня, подпрыгивал, чтобы согреться — он вовсе не устал. Я понял, что погоня отстала — вот уже полчаса, как не слышно треска вертолетов и криков охотников.
Дорога, по которой мы шли, через полчаса привела нас в заброшенное человеческое поселение. В тот день я еще не знал, что такие поселения назывались деревнями.
Деревня состояла из одной широкой улицы, по которой раньше текла дорога, а теперь все заросло кустами и даже солидными, в обхват, березами и елями. Деревянные дома, окруженные невысокими заборами, попрятались в заросли, а ограды давно упали и исчезли в траве. У некоторых домов провалились крыши, другие покосились и даже рассыпались. Но один из них, сложенный из толстых бревен, показался мне еще крепким. Хотя стекла в окнах были выбиты.
— Давай здесь поспим, — сказал я Сене.
Сеня покрутил головой, принюхался — обоняние у него дьявольское.
— Можно, — сказал он. — Здесь никто не живет, кроме маленьких животных, которые разбежались.
Мы пробрались сквозь кусты к дому. Дверь была приоткрыта — так и вросла в сгнившие доски крыльца. Но внутри сохранился даже пол.
Окна в доме были маленькие, и к тому же разделенные на дольки. В одной из долек правого окошка сохранилось стекло.
Меня удивило странное, некогда белое сооружение, стоявшее в комнате. С одной стороны в нем была ниша, в которой лежал проржавевший лист железа. Во второй нише под ней сохранился серый пепел.
— Я думаю, что это была плита, — сообщил мне Сеня. — Внизу клали топливо, а сверху — кастрюли.
Я сунул руку в глубь ниши и натолкнулся пальцами на округлый предмет. Я вытащил его, оказалось — это металлический горшок. Целый чугунный горшок!
— Давай спать, — сказал Сеня. — Здесь хорошее место.
Я вытащил два сухаря и протянул один малышу.
— Завтра, — сказал он. — Проснемся и поедим. Мы будем ужасно голодные. А сейчас больше хочется спать.
Сеня был прав.
Ноги болели, голова раскалывалась. Надо было бы пойти наружу и нарвать травы и листьев, чтобы сделать нам подушки. Но
