Небо на востоке начало сереть. Воронин поднялся, тихо вышел из сарая. Постоял, вглядываясь в редеющую тьму на западе. Где-то там, за невидимой чертой, в эти самые минуты тысячи орудий уже наводились на спящую землю, и тысячи людей в чужой форме ждали короткой команды. Он знал и эту команду, и этот час. Он чувствовал его приближение всем телом, как чувствуют приближение грозы по тяжести в висках.

Пора было будить.

— Подъём, — негромко сказал он, входя обратно. — Тихо. Без шума. Оружие к бою. Кречет — ко мне.

Что-то в его голосе подняло их быстрее всякого крика. Они вскинулись, разобрали оружие. Лыков, спросонья нашаривая очки, прошептал испуганно: «Товарищ лейтенант, что?..» — но Воронин уже не слушал. Он смотрел на часы, на дешёвые ходики Рябова, и видел, как тонкая стрелка подбиралась к той черте, за которой кончался мир.

Оставались секунды.

* * *

И мир кончился.

Запад вспыхнул. Не рассвет — другое.

Сплошная зарница по всему окоёму. Беззвучная ещё долю секунды.

Потом пришёл звук.

Он не накатил — обрушился. Сразу весь. Земля прыгнула под ногами. Воздух стал твёрдым, ударил в грудь, в уши.

Гул. Грохот. Вой. Всё разом.

Горизонт встал дыбом — огнём, землёй, дымом.

— Ложись! — Свой крик Воронин не услышал.

Над головой пошло. Тяжёлое, воющее, частое. Снаряды. Десятки. Сотни.

Земля вставала и падала. Вставала и падала.

В стороне Бреста небо горело сплошь. Там не било — там перемалывало.

Самолёты. Низко, волна за волной. Кресты. Те самые.

Свист. Удар. Ещё. Ближе.

Село за спиной занялось. Сразу в нескольких местах.

Запахло гарью. Толом. Палёным.

Над головой — рёв. Тень. Самолёт прошёл бреющим.

Строчка пулемёта по полю. Фонтанчики земли.

Заржала лошадь. Дико. Смолкла.

Кто-то побежал. Упал. Не встал.

Кто-то закричал. Тонко, страшно, по-заячьи. Не из своих.

Лыков вжался в землю, обхватив голову, и рация прыгала у него на спине. Губы тряслись. Очки слетели.

Гридя матерился — беззвучно, одними губами, не слыша себя.

Кречет лежал. Не двигался. Только глаза жили — быстрые, светлые, считающие.

Воронин вжимался в борозду и считал вместе с ним. Не панику — секунды между разрывами. Ритм. У всякого огня есть ритм.

Земля била в живот. Гарь забивала рот. Над затылком рвало воздух.

Он знал цифры. Цифры были хуже.

* * *

Первый вал артналёта прокатился дальше, в глубину, — немец переносил огонь за передний край, на тылы, на дороги, по которым побегут.

Воронин поднял голову. Окно. Короткое окно между смертью и смертью. Он знал, что оно будет, и ждал его.

— Встали! — Он рванул Лыкова за шиворот, поставил на ноги, сунул в руки слетевшие очки. — Очки надень! Рация цела? Цела⁈ За мной, бегом, не кучей! Гридя — замыкающим! Кречет — вперёд, на тот овраг!

Они побежали. Не строем — как он учил, рассыпавшись, по одному, с разрывом, чтобы один снаряд не накрыл всех. Через огороды, через дымящееся уже село, мимо горящей хаты, мимо перевёрнутой телеги, мимо чего-то, что было минуту назад человеком, а теперь не было.

Лыков споткнулся об это, шарахнулся, едва не закричал. Воронин толкнул его в спину — вперёд, вперёд, не смотри, беги. Мальчишка бежал, всхлипывая на ходу, но держал рацию обеими руками, как держат ребёнка. Молодец. Затвердило-таки наукой.

Бежали через то, что час назад было сонным мирным селом. Горели хаты — соломенные крыши занимались разом, как порох, выбрасывая в небо снопы искр. Метались, хлопая крыльями, ошалевшие куры, ревела недоеная скотина в запертых хлевах. У колодца ничком лежала женщина — та самая, может статься, что намедни гнала со двора корову, — и рядом с откинутой рукой валялось пустое ведро. Воронин не дал своим остановиться, не дал и оглянуться толком. Глядеть было нельзя. Кто на войне в первый же час начинает глядеть да жалеть — тот в первый же час и ляжет рядом. Жалеть будут потом. Если будет это потом.

Над дорогой снова прошёл самолёт. Воронин услышал его раньше, чем увидел, — по нарастающему, давящему вою. «В кювет! Лежать!» Они кубарем скатились в придорожную канаву за миг до того, как пулемётная очередь прошила дорогу там, где они только что были. Земля и щебёнка хлестнули по спинам. Лыков под ним трясся мелко и часто, но рацию из рук не выпустил. Самолёт ушёл, заваливаясь на крыло, высматривая новую поживу.

— Встали! Бегом! Пока он на развороте!

Снова бежали. И Воронин на бегу читал поле боя так же привычно, как читал когда-то карту. Сюда нельзя — открыто. Этой балкой — можно, мёртвая зона. Вон туда немец положит огонь через минуту. Значит, через минуту нас там быть не должно. Не храбрость. Расчёт. Холодный, злой, спасительный расчёт — то единственное, что отличало живого через час от мёртвого через минуту.

У околицы заметались бойцы из местных — без командиров, полуодетые, очумелые, с винтовками и без, не понимая, куда бежать и что делать. Иные кидались назад, к горящим казармам, за вещами, за товарищами, — и попадали под новый, накрывающий тылы вал. Иные просто стояли, оглушённые, посреди дороги, пока их не сшибало. Это была не оборона. Это был расклёванный, обезглавленный с первой минуты муравейник.

— Командир! — крикнул на бегу Гридя, и впервые в его голосе не было ни тени балагурства. — Куда⁈ Где наши⁈

— Нет наших! — крикнул в ответ Воронин. — Везде немец! Держись меня!

Он вёл их к реке, к оврагу, поросшему ольшаником, — единственной щели в этом простреливаемом поле, которую приметил загодя, ещё девять дней назад, когда лежал тут с биноклем и считал чужие колеи. Он знал эту землю. В этом было его единственное, страшное, выстраданное преимущество перед всеми, кто метался сейчас вокруг и погибал, не понимая. Он знал, куда бежать.

Они скатились в овраг, в сырую прохладную тень, под прикрытие глинистого обрыва, и здесь, в относительном затишье, Воронин впервые пересчитал своих. Четверо. Все четверо. Кречет, Гридя, задыхающийся Лыков с прижатой рацией. Живые.

Гридя сидел, привалившись спиной к сырой глине, и часто, беззвучно дышал, и руки у него — всегда занятые, всегда что-нибудь вертевшие — сейчас лежали на коленях пустые и мелко подрагивали. Лыков плакал. Тихо, без всхлипов: просто текли по чумазому мальчишескому лицу слёзы, а он их не замечал и всё прижимал к груди рацию, как прижимают последнее, что осталось. Один Кречет казался