Иисуса, Девы Марии и всех святых Церкви. Удивляется, что уже забыла иные слова. Она надеется, что вскоре забудет и значение слова грех. В мире, где забыто, что значит грех, можно ли еще грешить?

В усадьбе Кларенса Лидского есть зеркало. Одно. В глазах Джоан это единственное зеркало – неслыханная роскошь по сравнению со строгостями аббатства. Устав непреклонен на этот счет, и он касается всех монахинь. Запрет смотреться в зеркало нельзя нарушить. Можно, конечно, украдкой взглянуть на свое отражение в окне, воспользовавшись минутой одиночества. Но, как правило, роль зеркала играют чужие взгляды. Поэтому впервые за долгое время Джоан увидела свое лицо в почти совершенном зеркале. Высокое и чистое, без единого пятнышка, оно висит в большой комнате, где Кларенс, когда он дома, иногда собирает гостей. Джоан долго не решалась подойти к нему. На зеркало она смотрела с большой опаской. Но опаска не мешала тяге. Она знала, что скоро поддастся искушению. Посмотреться в настоящее зеркало, не кривое, не лживое, – это доказательство смелости. И потом, это интересно. Джоан сказала себе: «Не надо принимать свое отражение слишком всерьез».

Она подошла к зеркалу со свечой в руке, на цыпочках, потому что зеркало висело высоковато для нее.

– Ну что, и только-то? Здравствуй, Джоан.

Она видела свое настоящее лицо, похудевшее от недавних испытаний, от вынужденного поста и болезни.

– Ты не так уж плохо выглядишь. В конце концов, ты же умерла и воскресла.

Уже скоро, она это знает, ее ввалившиеся щеки округлятся, а весеннее солнце вернет краски лицу.

– Ты будешь почти красивой, Джоан. Теперь ты имеешь на это право. Но тебе еще многому предстоит учиться.

Стоя в этой большой зале, Джоан нашла в себе силы улыбнуться. Потом задула огонек свечи. И в темноте вернулась в свою комнату.

6

Идут дни, дождь перестал, сменившись снежными хлопьями. Слуга завел привычку по утрам сообщать Джоан торжественным тоном:

– Хозяина сегодня не ждите. Мне сказали, что он задержится еще на несколько дней. Он поехал в Абердарон, а оттуда в Ирландию, где застрял из-за непогоды.

Джоан, однако, догадывается, что дождаться его не сможет. Она не сможет остаться в этой усадьбе, несмотря на купальню в бане, зеркало, трапезы, огонь в камине. И несмотря на присутствие кузена, такого худенького и хрупкого, в постели. Поставница была права, когда сказала ей: «Поместье твоего дяди – не конец, скорее остановка. Но дальше куда?»

Куда? Джоан столько раз задавала себе этот вопрос. Бегство стало первым шагом в ее жизни. Было так легко повернуться спиной ко всему, что отвергаешь. Но выбрать, куда идти, намного труднее. Что еще сказала ей Поставница?

«Ты смогла уйти, сумеешь и выбрать, в какую сторону двигаться».

Джоан говорит себе, что Провидение рано или поздно укажет ей, куда идти.

Долго ждать ей не приходится. Провидение напоминает о себе неожиданно, как бывает порой, когда уже не осталось никакой надежды. Джоан искала знака в небе, вроде той звезды, что явилась волхвам на Востоке, возвещая пришествие царя иудеев. Провидение же выбрало для нее не звезду, но маленького человечка, явившегося однажды утром в усадьбу Кларенса. День выдался особенно холодный, все утро идет снег, мелкий и густой, как туман, и никто не заметил, как он приехал. Слышна только песня, ее поет веселый голос, но со скрипучими нотками, будто насмехаясь над кем-то. Песня словно летит сама, гонимая ветром. Голос все ближе и ближе. А потом вдруг слуги видят маленького человечка, вынырнувшего из снежной завесы. Он сидит верхом на лошади, крепкой коренастой коняшке, а следом идет другая, изнуренная лошадка постарше, навьюченная тяжелой поклажей.

– Ну наконец-то, а то я думал, никогда не доеду. Боже всемогущий, да ведь кажется, я приближаюсь, а этот дом отступает.

Он здоровается со слугой и с остальными домочадцами. Позже Джоан узнает, что этот маленький человечек по имени Фергюс регулярно доставляет в усадьбу провизию.

– О, но занимаюсь-то я всем понемногу, – отвечает он на вопрос Джоан. – Не только ношу мешки с зерном. Рву зубы, копаю колодцы. А по первому ремеслу, если уж хотите все знать, сударыня, я сапожник.

Джоан не может сдержать изумленного возгласа. Этот человечек – сапожник? Не может быть: у него нет одной руки. Фергюс усмехается в ответ:

– У меня нет одной руки? Ошибаетесь, у меня одна лишняя.

– Что вы хотите сказать?

– Вот и все удивляются. А я не удивляюсь, что все удивляются. Люди недоумевают, как я справляюсь одной рукой. Но оглядитесь вокруг, и что вы увидите? Одноруких с двумя руками. У них есть глаза, а они не видят. У них есть две руки, а они не умеют ими пользоваться. Я-то одной рукой могу разом зашнуровать сандалию и очистить яблоко.

– Вы можете починить башмак одной рукой?

– Милочка моя, между нами будь сказано…

Фергюс бросает взгляд направо, налево и понижает голос:

– Одной рукой я еще не то могу в темноте.

– Не понимаю. О чем вы?

– Я и любовью могу заняться одной рукой.

– Конечно, представляю себе, – улыбается Джоан.

– Нет уж, простите, вы не представляете или представляете не так. Скажу яснее: кабы Бог вернул мне мою жену, я смог бы выполнить свой супружеский долг одной рукой.

Подумав немного, он добавляет:

– Я, пожалуй, мог бы любить ее даже вовсе без рук.

– И ваша супруга была бы удовлетворена?

– Она – не знаю. Я – наверняка.

Джоан думает, что если этот человечек послан ей судьбой, то судьба любит шутить шутки. Она, наверно, тоже насмешница. И, быть может, обманщица. И все же Джоан решает, что это он, Фергюс, ростом в четыре фута и девять дюймов, не больше, и с одной рукой, укажет ей, куда теперь направить свои стопы. Когда Фергюс, уже собираясь уезжать, проверяет сбрую своих лошадей, Джоан спрашивает его:

– Куда вы сейчас поедете? Домой?

– О нет, домой-то не скоро. Мне еще предстоит долгая дорога. Я так часто в разъездах, что уже не знаю, где мой дом. Я серьезно… Однажды я пересек всю страну, чтобы вернуться домой. Ну вот, и представьте себе, дома своего так и не нашел. А хороший был дом.

Фергюс хмурится, погрузившись в воспоминания. Джоан спрашивает себя, существует ли на самом деле этот хороший дом.

– Знаете что, милочка моя? Однажды я набреду на свой дом случайно. И в тот день я смогу навсегда снять сапоги. Какое облегчение. Клянусь вам головой святого Дунстана: я хочу умереть босиком.

Фергюс закрепляет последние ремни. Проверяет поклажу, два больших туго набитых мешка.