к горлышку, но с небольшим усилием я её оторвала. Внутри оказалась густая черная масса, неоднородная, с коричневыми и белесыми разводами. Я взяла деревянную ложку и зачерпнула немного смолы: она оказалась густой, но тягучей, гуще, чем мёд, эпоксидная смола или клей, и напоминала скорее густую жжённую карамель. Пахла смесь, конечно, отчаянно, и я вовсе не была уверена, что смогу в первые дни спать без открытых окон.

— Мороки велели передать, что добавили туда немного медвежьего жира и воска. Говорят, что это для улучшения смеси да чтобы не стыла так быстро, вот только я бы словам их не доверяла, — сказала Дуня, но я уже улыбалась, довольная своими рогатыми ребятами.

— Ну, Кривель! Ну, молодец, — похвалила я, наблюдая, как смола стекает с ложки. — А ты не сомневайся, всё мои мороки сделали, как надо. Теперь-то мы наведем собственный порядок в этой комнате. И начнём с полов.

Расчет мой был предельно простым. Мне вовсе не требовалась вся комната, не танцевать же мне в ней балет. Поэтому решено было проложить безопасные дорожки по тем направлениям, по которым мы с Дуней ходили чаще всего: от двери к столу, от стола к кровати, от неё — к камину, окнам и умывальнику, и ещё одну к сундуку. Мы самозабвенно ползали по полу, словно малыши, мазали наши войлочные квадраты морочьей смолой и приклеивали их к натёртому до блеска полу. Когда мы закончили, я поднялась и с чувством глубокого удовлетворения оглядела наш труд. Войлочные квадраты всё ещё немного скользили на незастывшей смоле, но та постепенно твердела, и к вечеру по ней уже можно было спокойно передвигаться.

Испорченный смолой сарафан я без всякого сожаления отправила на тряпки. Сначала хотела отдать его огнезмейке, но подумала, что та лопнет от такого счастья, и приберегла его для одной инженерной идеи.

Умаялись мы с этими дорожками знатно, поэтому все прочие работы отложили на следующий день. Вечером Дуня, которая сама едва на ногах держалась от усталости, принесла в комнату поднос.

— Вот, ужин вам справила, — сказала она, выставляя на стол горшочек, от которого поднимался умопомрачительный запах грибов и дымка. — Не извольте беспокоиться, всё самое простое и вкусное. Тут похлебка грибная, в печи томленная, хлеб да головка сыра. О, и молоко теплое. С мёдом.

Я села на скользкий хрустальный стул, взяла хлеб. Он был грубым, но мягким, и от него приятно пахло квасом. В комнате горели свечи, в камине игралась огнезмейка, стало тепло и почти уютно, несмотря на камень, который нас окружал.

— Куда же ты, Дуня? — спросила я, заметив, что помощница поспешила прочь. — Сядь, поешь со мной.

Она округлила глаза.

— Что вы, матушка царевна, не положено!

— Положено — не положено, — передразнила я. — Сядь и покушай нормально. Если уж так тебя смущает есть со мной за одним столом, так возьму с тебя плату. Историей.

— Какой историей, Василиса Петровна? — спросила Дуня. Она утянула кусочек хлеба и немного сыра, стесняясь прикасаться к похлёбке. А зря. Похлебка оказалась густой, наваристой, с запеченным луком, она горячим блаженством растеклась по желудку.

— Твоей историей, — ответила я. — Расскажи, как ты оказалась у Кощея? Ты родилась здесь?

Дуня прыснула от смеха, на мгновение забыв строить из себя скромную девушку.

— Ну и скажете вы, Василиса Петровна! Разве в царстве Кощея кто-то может родиться? — она покачала головой. — Нет, тут смерть господствует.

— Тогда где ты родилась?

— В Грозилово. Это деревня такая в Тридевятом царстве. У нас места хорошие, привольные, да и деревушка дюже хороша, ажно три десятка изб считалося! И боярин наш добрый был. До выпивки охоч, конечно, ну а какой боярин не охоч?

— Тогда как ты оказалась у Кощея?

Дуня вздохнула, обняла себя за плечи, отвела взгляд. Привычная живость её лица сменилась грустью, граничащей со страданием. Воспоминания явно причиняли ей боль.

— А как беда с детьми сотрясается, Василиса Петровна? Так и со мной стряслась, — сказала она негромко. — Пошла я гулять с подружками, а мама с тятей строго нарекли возвратиться до потёмок. Мы ходили на реку Смородину гадать на женихов, и девкам-то близёхонько было возвертаться, а моя изба на том конце…

Дуня замолчала, рассматривая новые войлочные квадраты на полу, и я решила подсказать:

— А ты не успела?

Она помотала головой.

— Не успела. И аккурат пролетали гуси-лебеди. Я и понять ничего не успела, темнёхонько уже было. Они налетели, как мороки, защипали до крови, схватили за рукава, за юбки схватили и подняли выше крыш. И оттуда, с неба, видела я свою избу, а сама молилась, чтобы не бросили меня о сыру землю. Понесли гуси-лебеди меня над домами, над полями, над рекой Смородиной прямохонько в Тёмный лес да в избу Бабы Яги.

Я аж похлёбкой подавилась.

— Самой настоящей Бабы Яги?

Хотя зачем бы мне удивляться, когда сидела я в тереме Кощея и лично получала донесения мороков?

— Самой настоящей, — тяжело вздохнула Дуня. — Посадила она меня пряжу прясть, а сама печь затопила, чтобы меня в ней до косточек изжарить. Я сижу, веретено кручу, а самой страшно так! Спасу нет. Баба Яга все оглядывается да спрашивает: готова ли пряжа? И я хоть не шибко умная, но смекнула, что как допряду всё, так сварит-зажарит она меня да на косточках моих покатается. Поэтому отвечала, мол, нет, не готова ещё пряжа твоя, бабушка.

Я отложила ложку, отодвинула от себя горшочек с божественной похлёбкой — так меня захватил рассказ моей помощницы. Говорила она просто, растягивая слова и окая, а ещё в речи её угадывались непривычные уху дифтонги там, где в современном русском языке они исчезли без следа, но речь эта окутывала и увлекала за собой.

— Вот и ночка прошла, и краешек неба светлеть начал, да и пряжа к концу подходила, как бы я ни старалась работать медленно. И понимаю я, что пришла смертушка моя, и так мне жалко себя стало. Сижу на лавке, плачу горючими слезами, а прялку из рук не выпускаю — нельзя. И тут вдруг дверь отворилась, а на пороге он. Кощей, значится. От него стужа такая исходила, что изба вмиг промёрзла, и даже огонь в печи дрогнул. Баба Яга ему ухватом грозит: не выпускай тепло, говорит, окаянный. Кощей глядь на меня глазами своими страшными и вопрошает, мол, кто я такая. А Баба Яга ему и отвечает, что принесли меня гуси-лебеди и не ведает она, что со мной, коровой такой, делать. И попросил тогда Кощей отдать меня в оплату старого долга.