человека, который уже истратил свой запас веры точно так же, как истратил запасы прочих предметов роскоши вроде вина или солонины.

– Когда я попытался поговорить с губернатором, он отказался принять меня, – сказал он. – Он сказал, что хочет спокойно поужинать.

Но о покое оставалось только мечтать. Не успели мы покончить с едой и насладиться ощущением сытости, как раздался душераздирающий женский крик. Поскольку я сидел ближе всех к входу, то приподнял край оленьей шкуры и выглянул наружу. Несколько солдат тащили женщину со стороны земляной насыпи. Женщина царапала им лица и дергала за бороды, но мужчины легко ее усмирили. Один из кастильцев оторвал девушку от земли и, перекинув ее через плечо, словно мешок пшеницы, побежал к своей хижине.

– Сеньор, – позвал я. – Поглядите.

Хозяин отдернул шкуру в сторону, чтобы все собравшиеся видели происходящее. На улице было темно, и единственным источником света были факелы, которые освещали дорожку к отхожему месту. Мы видели только очертания людей, тащивших женщину, но не могли различить их лиц.

– Кто они? – спросил Диего.

– Это не мои люди, – ответил сеньор Дорантес.

– Откуда ты знаешь? Чьи это люди?

– Губернатора.

Мы все невольно посмотрели в сторону дома, который сеньор Нарваэс отвел для себя. Внутри горел огонь, над крышей вертикально поднимался дым. В дверях показался паж, тут же снова скрывшийся внутри дома. Больше ни единого движения.

– Но откуда ты знаешь, что это люди губернатора, а не твои? – спросил Диего.

– Эстебанико, – распорядился хозяин, – закрой дверь.

Я выпустил из рук оленью шкуру и вернулся на место. Я закрывал уши ладонями, но без толку – все равно слышал женские крики. Я закрывал глаза, но перед глазами возникал образ Раматуллаи под весом того злого кастильца, ее розовые пятки, стыд в ее глазах. Этот образ мучил меня, напоминая о бессильной злости. Здесь, на другом конце света, этот слуга Аллаха был так же одинок и беспомощен. Я попытался вызвать более приятные воспоминания, вроде тех, что поддерживали меня на пути в Севилью, а затем во Флориду. Я жаждал воспоминаний, которые помогли бы мне сбежать из этой злосчастной земли, даже если бежать было некуда, кроме моих грез изгнанника. Но сейчас мне не удавалось вызвать воспоминания о собственном прошлом. Словно я утратил способность возвращаться во времена и места по своему выбору, словно мое прошлое перестало быть моим, словно оно начало покидать меня. Хуже того: я больше не мог убежать в будущее, где был бы свободен. Оставалось только настоящее – ужасное настоящее.

В конце концов женские крики утихли, и в Апалаче снова воцарилась тишина. Я открыл глаза. Хозяин поворошил костер палочкой и продолжил разговор с того места, на котором он прервался:

– Утром я собираюсь попросить губернатора…

Его прервал громкий стук множества барабанов. Он шел из земляной насыпи, где держали женщин и детей, и этот громкий звук усилился до такой степени, что проник во все уголки города. Потом над звуком барабанов возвысились голоса индейских женщин, оплакивавших своих поруганных сестер. Их крики на миг достигли высокой ноты, а потом перешли в долгий и мучительный низкий гул. Голоса были связаны общей болью, и никто в городе не мог бы утверждать, что не слышал их. Женщины сделали свидетелями всех нас, даже тех, кто предпочел закрыть глаза.

* * *

Я нес дрова для утреннего костра, когда услышал тревожный крик поселенца:

– Индейцы! Там индейцы!

Отряд мужчин Апалача числом не меньше сотни, вооруженных луками, копьями и топориками, входил в город. Как они прошли мимо часовых, выставленных на входе, я так и не узнал. Возможно, стража уснула. Долгий переход через дебри по летней жаре вымотал солдат, да и всех нас, а разочарование оттого, что мы не нашли золота, только ухудшило положение. Теперь воины Апалача хлынули на площадь, подмечая вокруг себя следы чужого присутствия – лошадей, привязанных к новым коновязям, ящики с инструментами и странных белых людей, которые начали появляться в дверях.

Я бросил дрова и побежал к хижине, где, растянувшись среди товарищей, спал сеньор Дорантес.

– Сеньор, – сказал я, расталкивая его. – Индейские мужчины вернулись.

Он мгновенно вскочил на ноги – волосы его были растрепаны, рубашка расстегнута, но взгляд ясен. Я помог ему надеть доспехи. Разумеется, у меня не было таких возможностей защитить себя, даже стеганой хлопковой куртки, какие делали для себя поселенцы. Но я все равно выскочил за дверь вместе с ним и остальными. Вокруг маленькой площади из домов с оружием в руках выходили солдаты и поселенцы. Наконец, в дверях появился губернатор, облаченный в доспехи, но без шлема и голубой перевязи. Глаз закрывала впопыхах косо натянутая повязка.

Когда губернатор вышел вперед, из толпы апалачей вышли двое. Один – в головном уборе из крашеного меха, с длинным, украшенным перьями копьем, с маленькими и шустрыми глазами и шрамом, тянувшимся вдоль всей правой руки. Другой помоложе, с луком на груди. Они заговорили наперебой, и в голосах их звучала угроза. Их прибытие оказалось столь внезапным и неожиданным, что Пабло, индейца-переводчика, не успели привести из камеры. В любом случае и без переводчика было нетрудно понять, что им нужно: вернуть своих жен, детей и дома.

– Я – Панфило де Нарваэс, – спокойно промолвил губернатор.

Оба индейца смотрели на него, не мигая. Если имя губернатора и произвело на них впечатление или напугало их, то на их лицах это не отразилось. Губернатор повторил свое имя, на этот раз медленнее:

– Пан-фи-ло де Нар-ва-эс.

Потом он указал пальцем на них. Он ожидал, что человек, который казался вождем, тот, что с гребнем красного меха на голове, тоже назовет свое имя, как это сделал Дульчанчеллин. Но этот касик говорил так долго, что быстро стало понятно: он не просто называет свое имя. Пока он говорил, его левая рука, в которой он сжимал копье, двигалась в такт его словам.

– Вы хоть понимаете, что он говорит? – спросил губернатора сеньор Дорантес.

– Я хочу, чтобы он назвал свое имя, – ответил губернатор. – Но он меня не понимает.

– Возможно, он сказал что-то другое.

– Это достаточно простой вопрос, Дорантес, – губернатор снова указал пальцем на касика. – Как тебя зовут?

Индейский вождь что-то сказал. Одно слово. Во всяком случае, казалось, что это было одно слово, потому что ответ получился коротким.

– Что он сказал? – спросил сеньор Дорантес.

– Камаша, – ответил губернатор. – Или Каймаша? Комаша?

– Во всяком случае, что-то похожее, – пожал плечами сеньор Дорантес. – И что дальше?

Теперь Камаша поднял копье в воздух. Я обратил внимание, что наконечник сделан из кости и обожженного