Пока каша готовилась и поедалась, я успел изложить все хорошее, что со мной случилось, на четырех листах. Рассказал про соседей, про шахматный кружок, про получение первого разряда. Написал про учителей, про горы конспектов, про преподавателей и Гордеева. Не забыл упомянуть, что хорошо кушаю.

Помыв за собой, я вернулся в комнату и положил письмо на дно маленькой тарелки в стопке посуды, которую с банками и мешками нужно отправить в колхоз. Вещи для стирки больше слать не буду — не думаю, что у Анны Петровны есть машинка. Но это все — завтра, а сейчас — выходной! Прогуляюсь.

— Доброе утро, теть Клав!

— Вот это ты дрыхнуть, Сомин, — покосилась вахтерша на часы.

Надоело «не пей».

Бледное солнышко почти не давало тепла, на выходе из арки порыв ветра бросил мне в лицо горсть пыли. Но настроение все равно отличное — выходной! Точно так же, судя по всему, думали улыбающиеся друг другу и миру встречные.

Под обрывки чужих разговоров и смеха я прошелся до перекрестка, и ноги сами понесли меня к театру Пушкина. Ребячество, но хочется похвастать перед мужиками первым разрядом. У Детского мира — хуже, чем в прошлый раз, поэтому сквер оккупирован детьми и взрослыми. За столом — двое малышей рисуют карандашами. Испытав легкое разочарование, я аккуратно обогнул играющих в «классики» девочек и покинул сквер. Чем вообще в СССР кроме шахмат и учебы занимаются? Пойду Енисей посмотрю.

Миновав улицу Маркса, я прошел мимо громко играющей Магомаевым из распахнутой двери рюмочной, гастронома без очереди, парикмахерской, ремонта обуви, и успел увидеть одну скорую и две милицейские машины. Чем-то люди все-таки занимаются: делами, одному мне никуда не надо. Ладно, вечером за конспекты сяду, но сейчас — выходной!

Из «Магазина готового платья», по диагонали через дорогу от меня, на крыльцо вышла девушка в длинном темно-синем плаще и в широкой шляпке. Спустившись, она с сумочкой на одной руке и с перевязанным бечевкой бумажным свертком в другой перешла дорогу, и мы с ней узнали друг дружку — Татьяна.

Девушка выглядела отлично — подпоясанный плащ отлично сочетался с шарфом и шляпкой. На ногах — высокие, матово блестящие на солнце сапоги.

— Привет.

Тряхнув золотыми кольцами в ушах, она сделала вид, что только что меня вспомнила:

— Привет. Ты же шахматист, да?

— Он, — подтвердил я. — Помочь? — протянул руку к свертку. — Но только если тебе тоже туда, — указал другой в сторону Енисея.

Фыркнув, Таня окинула меня взглядом, со снисходительным выражением лица вручила мне сверток — легкий — и мы направились к Енисею.

— Меня Юра зовут, — формально представился я.

— Татьяна, — ответила она. — Зачем на картошке-то пил?

— Да уже и не важно, — пожал я плечами. — Смотри как интересно новости работают. Сначала берем: «первокурсник-колхозник напился на сельхозработах». Теперь — второе: «перспективный шахматист-перворазрядник выпил на сельхозработах».

— По мне — что там алкаш, что здесь, — рассмеялась Таня. — Не хочешь говорить — не говори, — разрешила она. — Не бригада у вас получается, а маятник.

— Шатает знатно, — улыбнулся я. — Но ребята не при чем — всё в меня упирается. А я дальше — только наверх, к академическим и шахматным успехам.

— У меня бы ты по струнке ходил, — мечтательно заявила она.

— Не думаю, — пожал я плечами. — Мы только что случайно встретились, а ты уже со мной идешь туда, куда не собиралась.

Таня остановилась, ее лицо залилось краской:

— Нахал!

Заклеймив меня, она отобрала сверток и попыталась уйти в противоположном направлении.

— Да шучу я! — соврал я ей в спину. — Зачем тебе за мной переться, куда тебе не надо?

Танина гордость восстановилась, она развернулась, победно усмехнулась и вернула мне сверток, заодно навесив на меня свою сумочку.

— Импорт? — покачал я последним.

— А похожа?

— Похожа, — признал я.

— Чешская, — ответила Таня. — Мама в командировку ездила, в Москву, привезла мне на день рождения.

— А ты сама туда ездила? — сменил я тему.

— Раза три, — небрежно ответила она. — Мне больше в Крыму понравилось.

— Ну еще бы, — не удивился я. — Это же курорт, там море с пальмами. А Москва — такой же город, как наш, только побольше.

— А ты был? — ревниво спросила Таня.

Был, но это, наверное, не считается:

— Не, ни там, ни там.

Фыркнув, она спросила:

— А зачем говоришь тогда, раз не был и не знаешь?

— «Быть» и «знать» разные вещи, — покачал я пальцем. — Мы, шахматисты, «побывать» не всегда стремимся — мы еще за пяток ходов знаем, на какой позиции нам придется туго.

Улица под ногами пошла на спуск, вдалеке блеснула серая тонкая полоска реки.

— Неделю в секцию походил, а заважничал, будто уже гроссмейстер, — ухмыльнулась Таня.

— А че, не похож? — хмыкнул я.

— С бровью своей даже на человека не похож, — заявила она.

— Бровь трогать нельзя, меня с ней в телевизоре после турнира межвузовского показать должны, а то в деревне родня не узнает.

— А тебя покажут? — удивилась Татьяна.

— Так всех покажут, — удивился я в ответ. — Все такие турниры показывают. Не по Центральному, но по местному точно.

— Когда «всех» — это не интересно, — отмахнулась она.

— Звучишь как единственный ребенок у твоих мамы и папы, — заметил я.

— Единственная и есть, — спокойно ответила она.

— Ну и зачем тебе должность старосты? — спросил я. — Проблем — куча, привилегий — никаких.

— А с чего ты решил, что она мне нужна? — хмыкнула Таня. — Так — Иру в форме поддерживаю. Для всех нас стараюсь, между прочим.

— Понял. Извини — неправильно оценил обстановку. Смотри какая красота! — развел руками вдоль покрытой асфальтом набережной. — А вон там — ЗАГС, — указал на первый этаж высотки. — Пошли?

Заржав, Таня отобрала у меня сверток и сумочку:

— Нет уж, в ЗАГС давай как-нибудь сам, а мне домой пора. Пока, шахматист! — махнув свертком, направилась вдоль набережной к Коммунальному мосту, обернувшись через пару шагов. — Попроси у оператора крупным планом тебя показать, такую бровь всей стране показать