деньги, которыми ты расплатишься за дорогу домой и купишь подарки родителям и сестре? Разве это не кровавые деньги, буквально за пролитую тобой кровь?»

«Разумеется, нет, это компенсация».

«Компенсация за что? За что именно ты получил компенсацию? За твою приверженность свободе, за то, что показал, что мы народ, который сопротивляется тирании, вроде твоего благодетеля, таинственного мужчины в желтых очках и итальянском костюме, который утверждал, что некогда был другом твоего отца, как он рассказывал тебе и остальным? А что насчет него самого, кому ты доверился без веских причин, назвал свое полное имя и на всякий случай, если у кого-то возникнут сомнения, подтвердил, что ты сын своего отца? А вдруг его послал режим собирать имена?»

Тишина, наступившая потом не столько в моей голове, сколько в руках, – предмет слишком хрупкий, чтобы упустить его, – заставила меня замереть на месте. Перед глазами возникли лица мамы, отца и Суад, и все они молча смотрели на меня. Я не знал, что им сказать. Я понятия не имел, где я и куда мне идти. Я стоял на углу улицы и не мог даже собраться с духом, чтобы притвориться, что заблудился или что жду кого-то.

Я вернулся в квартиру и, уже поднимаясь по лестнице, услышал звонок телефона. Он смолк, едва я открыл дверь, но через несколько секунд зазвонил вновь.

– Только доехала, – сообщила Рана. – Здесь дождь. По сравнению с Лондоном совсем лето. Прости, что не смогла остаться подольше. Прости за мое настроение. Просто много всего навалилось.

На заднем плане я слышал звуки эдинбургского вокзала Уэверли. Надо было поехать с ней, все отрицать, вернуться в университет, наверстать пропущенное.

– Надеюсь, ты понимаешь, насколько я тебе благодарен, – выдавил я наконец. – В смысле, квартира, время, твоя доброта. Даже попытайся я…

Голос мой сорвался, как те оползни, что показывают в новостях, снятые с большой высоты, когда после беспощадного ливня все приходит в движение – дома, дороги, фонарные столбы, деревья, – оглушительный треск, и земля расходится. Я прикрыл ладонью рот.

– Алло? Ты в порядке? – повторила Рана, потом замолчала и через пару секунд заговорила мягче, не задавая вопросов, не ожидая ответов.

Я словно был под водой, а ее голос звучал сверху, из вертолета. Я видел, как его лопасти яростными витками режут воздух. Я разбирал только отдельные слова, что-то про время и будущее, про то, как человек обязан действовать как свой собственный опекун. Я помню, что она использовала это слово, «опекун». И как никто никогда нам этого не говорит, но это самое важное, что нужно знать о жизни, и так далее. Теперь ее голос был нежным, и участливым, и невнятным от горя и беспокойства и от тоски, и я пытался держаться. Тогда я понял, что она тоже скучает по тому, как все было раньше, когда мы были равны, были друзьями, которые как должное принимали то, что с другим все в порядке, что все будет хорошо, когда мы были попутчиками в одном вагоне, уверенные, что прибудем на место вовремя и без особой нервотрепки. Она что-то сказала про Бенгази.

– Ты же позвонил им? Родным. Позвонил, сказал, что с тобой все в порядке? – После короткой паузы она проговорила: – Прости, но мне пора. Монетки заканчиваются. Я приеду на выходные. Береги себя. Позвони в Бенгази, но только, пожалуйста, через оператора и закажи звонок за счет собеседника, а то родители меня убьют. Позвони им прямо сейчас.

Все лучше, чем ничего. Иначе жизнь невыносима. Я вспомнил вопрос Уолбрука насчет того, что мне нужно, и мозг переклинило. Я никак не мог восстановить в памяти то, что на мгновение возникло в голове, когда он впервые спросил меня. Легкие пылали. Ты никогда не должен плакать. Плакать – это для тебя не вариант. Единственное, что несомненно.

29

Я набрал оператора. Телефонистка повторила вслух наш домашний номер, тот знакомый номер, который даже сегодня, даже после того, как дом сровняли с землей, я помню наизусть. Вместе с ней мы слушали далекие гудки. Снял трубку отец. Какой поразительно красивый был у него голос. Я помню, как удивился, насколько он был мощный и радушный, как тень могучего дерева. Будь у меня возможность, подумал я тогда, я раскрыл бы ему все свои тайны, расстелился бы ковром у его подножия. Я представил, как отец сидит за столом в своем кабинете, представил книгу, которую он читает, сейчас перевернутую обложкой вверх, чтобы заложить страницу, окно за его спиной, обрамленное виноградной лозой, и последний свет дня, струящийся с небес, как всегда бывает в этот час, свет этот будто оседает туманом или тонким слоем пыли на всем, чего касается.

– Добрый день, сэр, – обратилась к нему женщина по-английски. – Это оператор, звонок из Англии.

– Да? – встревоженно ответил папа. – Добрый день, мэм.

– У вас звонок за счет абонента, – сообщила она с легкой улыбкой в голосе – несомненно, потому, решил я, что ее позабавило, когда ее назвали мэм, а может, и желая заверить от моего имени, что его беспокойство, вероятнее всего, не имеет оснований. – От Халеда. – Она произнесла мое имя как английское Холл Эд. – Вы принимаете звонок?

– Да, конечно, и благодарю вас, мэм.

– Вызывающая сторона, говорите.

Как только она отключилась, все помехи на линии пропали и отец стал так близок, как будто мы стояли бок о бок, касаясь друг друга плечами, как на пятничной молитве в нашей мечети. Он окликнул меня по имени, выговаривая его безукоризненно правильно, так же как раньше, когда мы возвращались вечером домой вдоль набережной, а я порой отвлекался и отставал. Он всегда ждал, наблюдая, как я бегу вприпрыжку следом, и я замечал нежную растроганную улыбку, когда догонял наконец. Но на этот раз я не отозвался. Я слишком сильно отстал, был отброшен совсем в другую сторону, сметен в море, и теперь это море стояло между нами. Вдобавок высока была вероятность, о которой, уверен, подозревал и отец, что существует третья сторона, слушающая нас, что хотя английская девушка-оператор отключилась, работа ее ливийского коллеги, у которого были совершенно иные задачи, только началась. Но гораздо больше меня беспокоило, что если я открою рот, то могу опять расклеиться. Затем я услышал шепот и понял, что это молится мой отец.

– Господь мой, направи пути наши, очисти мысли наши, усмири страсти наши.

Тогда я понял, что заподозрил отец: чтобы сделать из нас пример на будущее, власти наверняка крутили новостной ролик раз за разом