Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Я доволен.
— Я боялся, что ты окажешься хлипким, — сказал хозяин.
— Я не хлипкий. А зачем вы меня сюда привезли?. Где госпожа Маркиза?
— Я не знаю никаких маркиз, баронесс и графинь!
— Но Лысый обещал…
— Какой Лысый?
— Он меня привез!
— И продал тебя мне за сто двадцать марок.
— Меня? Продал? Зачем?
— Видно, ему деньги понадобились.
— Но разве можно человека продать?
— Если найдется покупатель.
Он не смеялся, он был серьезен, он стоял в дверях камеры и спокойно, терпеливо объяснял. Ахмет вообще никогда не суетился — в его опасном деле суетиться нельзя. Но это я узнал позже.
Лицо у него было как бы сдавлено с боков, так что нос выдавался слишком далеко вперед, и его лицо загорело настолько, что кожа была темнее зубов и белков глаз. И еще у него были усы — я никогда раньше не видел у людей таких усов. Это были черные, свисавшие на концах усы. Он был похож на черного сома. Но очень скользкого, верткого и подвижного.
— А зачем вы меня купили? — спросил я.
— Чтобы ты стал таким, как они. — Ахмет показал на окно, не сомневаясь, что я в него уже выглядывал. — Храбрым и сильным. Иди за ним,
— он показал на стражника. — Он тебе покажет, где умыться и так далее. Потом придешь во двор. Ясно?
— Ясно, — сказал я. — Но ведь Лысый не должен был меня вам продавать?
— Не знаю, чего он должен, а чего нет. Я его второй раз в жизни вижу.
— Он нечестный человек! Ему велели отвезти меня к Маркизе!
— А что такое честность? — удивился Ахмет, а стражник засмеялся, заухал грудным смехом. И мне показалось, что он сейчас начнет бить себя в грудь волосатыми кулаками.
Ахмет обнял меня за плечи и повел к выходу из камеры.
— Не обращай внимания на мелочи жизни, — говорил он, и его золотые зубы отражали свет ламп в коридоре. — Тебе повезло, что ты оказался у меня. Или тебе нравилось вкалывать на кондитерской фабрике?
— Нет, не нравилось, — сказал я.
— Видишь, как хорошо. Я, например, не выношу, как воняют зарезанные ползуны.
— Я с вами совершенно согласен, — сказал я. — Там дышать невозможно. Я раньше и не думал, что спонсоры едят плоть.
— Проще, мой милый, проще. Жабы жрут себе подобных, а нам вешают лапшу на уши, будто они чистенькие вегетарианцы.
Я невольно оглянулся — не слышит ли кто-нибудь. Ахмет заметил мое движение, усмехнулся, пропустил меня первым в дверь.
Вечерело. Синева залила двор, схожий со двором крепости, правда, стены ее были невысоки, а ворота были решетчатыми, и потому сквозь них был виден луг, потом лес, над которым виднелся клочок зеленого закатного неба.
Люди, которых я условно называл артистами, прекратили бой и стояли, глядя на нас.
— Мальчики, — сказал Ахмет, — я вам новенького привел. Хотите ласкайте, хотите бейте, только чтобы костей не ломать, поняли, гады? Он — мои деньги. А то я вас знаю: утром проснулись — нет Петра Петровича. А где он?
Воины заржали, они пополам сгибались от хохота, а Ахмет продолжал выкрикивать — в нем тоже было что-то актерское:
— А Петра Петровича, отвечают мои мальчики, скушали мышки!
От грубого хохота воинов мне стало не по себе. Я понимал, что все это, к сожалению, имеет отношение ко мне.
Мои худшие опасения начали сбываться через несколько минут.
Клоун Ахмет молча наблюдал за тем, как воины сдавали оружие квадратному горбуну, в громадных пальцах которого мечи и копья казались булавками. Горбун осматривал оружие и передавал двум обнаженным рабам, которые стояли за его спиной. Воины уже забыли о моем присутствии, они переговаривались, смеялись, некоторые побрели в душ, другие сначала очищали себя от пота и пыли специальными скребками.
— Прупис, — сказал Ахмет, — ты распорядишься по части новенького?
— А куда его? — спросил приземистый горбун.
— Положи на койку Армянина, — сказал клоун Ахмет. На улице было видно, что лицо его раскрашено — подведены глаза, подрисованы брови, нарумянены щеки. Неужели ему все можно?
— Не стоит, — сказал квадратный Прупис, — ребята будут недовольны. Недели не прошло, как армянин погиб.
— Объясни, что другой свободной койки у нас нет.
— А они его прибьют.
— Побьют — мне такой не нужен.
Я понимал, что речь идет обо мне, и в то же время понять это было немыслимо. Что плохого я сделал этим людям?
Я стоял, опустив руки и ожидая развития событий.
— Мыться пойдешь? — спросил Прупис.
— А можно?
— Если ты не заразный.
— Что вы, меня доктор смотрел!
— Доктор? — Тут уж Прупис удивился. — Где он тебя нашел?
— Дома, — сказал я.
— Чудеса, да и только, — сказал Прупис. — Что за дом такой?
— Я убежал, — сказал я. — А потом меня сюда привезли.
— Ага, слышал, — согласился Прупис.
Вперевалку, чуть не касаясь земли пальцами могучих рук, он направился к душу. Я зашел туда следом.
Мне хотелось верить в доброту и справедливость Пруписа. Человек должен надеяться. Я так часто за последние дни лишался надежды, что смертельно устал и готов был пойти на край света за любым человеком, который хотя бы сказал: «Я не буду тебя бить!»
Душевая была разделена на кабинки без дверей — Прупис показал мне на крайнюю. Вода была горячая, на деревянной полочке, прибитой к стене, лежал кусок мыла — я давно уже не видел мыла. Я хорошо вымылся. Прупис дожидался меня. Когда я вышел, он сказал:
— Ты долго.
Он протянул мне чистую тряпку, чтобы вытереться.
— Я грязный был. После кондитерской фабрики.
Но Прупис не знал, что такое кондитерская фабрика.
— Потом расскажешь, — отмахнулся он.
Он повел меня к одноэтажному зданию — чем-то жилье воинов было похоже на подвал, в котором мы с Иркой провели два дня, но здесь стояли не нары, а койки. И они были застелены серыми одеялами. У каждой койки была тумбочка, а стены в изголовье кое-где были разрисованы. Там были изображены воины или голые женщины — что выдавало вкусы моих сожителей.
Я знал, что убегу отсюда — и как можно скорее. Мне хотелось увидеть Ирку, меня тревожил новый подвал — в нем пахло жестокостью. Я точно ощущал: дом и двор — все вокруг было пронизано злобой и насилием.
Прупис провел меня по длинному залу, мимо коек. Кое-кто из воинов уже вернулся в свою комнату —
