возле нее стояла истощенная маленькая девочка. Когда я к ней подошёл – она спряталась во тьме склепа.

– Не бойся, что с тобой?

Я зажёг спичку, чтобы рассмотреть, что внутри усыпальницы. Из тьмы на меня вылетела летучая мышь, что немало меня испугало.

– Ты кто? – я спросил у девочки.

Ее лицо было жутко замученным и бледным.

– Соня, – девочка ответила тихим охрипшим голосом.

– Соня, как ты здесь оказалась? Что произошло?

– Мне папа сказал, чтобы я его тут дожидалась, потому что плохие люди могут нам причинить зло.

– А кто твой папа?

– Шмуль.

– А куда он пошел?

– За едой, но так и не вернулся. У нас совсем не было еды.

– Пошли со мной, я тебе дам что-то поесть, а потом отведу к отцу.

Девочка молча забилась в угол – мне было больно смотреть в её глаза: они выражали страх, печаль и обречённость.

– Ты слышишь, пойдем! Тут нельзя оставаться. Пойдем.

– Не надо: вон мой папа. – девочка показала указательным пальцем на могилу рядом возле склепа.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду?

– Вон, смотри. – с глаз маленькой девочки потекли слёзы.

– Он умер?

– Да.

– Господи, ну что же ты тут сидишь, давай я отведу тебя к твоим родным.

– Маму вместе с бабушкой украинцы отвели к немцам, – она закрыла своими маленькими детскими ручками глаза и продолжила. – Они отвели к немцам и моего братика, Леву.

Ночное небо, словно громом и молнией, разрывало от снарядов: жуткий звук самолётов Люфтваффе (Luftwaffe) резал слух гвоздем по стеклу. Стальные стервятники, кружа в ночном небе, выискивали разложившуюся падаль. Мы лежали на полу усыпальницы, чтобы не стать добычей для воронов, чтобы не умереть от удушья в газовой камере или сгореть в крематории. Мы прятались от смерти в царстве мертвых.