Аня действительно моя дочь, моя родная кровь, моё продолжение. И это означает только одно, что Ника, будь она трижды проклята, теперь уже никуда и никогда не исчезнет из моей жизни.

Наша общая дочь навсегда связала нас этой уродливой пуповиной, и этот крест мне теперь придется нести до самого конца.

Глава 21.

Когда в дверь стучат, я даже ни на секунду не удивляюсь, потому что за последние сумасшедшие месяцы в мою исковерканную жизнь стучатся исключительно проблемы.

Открывая замок, я мысленно уже готовлюсь увидеть на пороге очередного курьера с казёнными документами, ушлого юриста с новыми финансовыми претензиями или хмурого следователя из военной прокуратуры.

Но на пороге моей квартиры стоит Ника, и выглядит она в этот раз настолько непривычно и жутко.

Сколько я её помню, Ника всегда невероятно яркая, шумная, привлекающая к себе всеобщее внимание и до безумия уверенная в собственной непогрешимости.

Она сохраняла этот победоносный вид, даже когда откровенно и грязно врала мне в лицо, даже когда устраивала истеричные скандалы на глазах у соседей и даже когда пыталась шантажировать меня будущим нашей дочери.

Сейчас же передо мной стоит совершенно другая женщина. На её лице нет ни грамма привычного макияжа, волосы кое-как стянуты на затылке в небрежный узел. Под глазами залегли глубокие тёмные синяки от хронической бессонницы, а в самом взгляде появилось какое-то жуткое, потухшее выражение. Словно за последние несколько недель судебного ада она разом постарела лет на десять, растеряв весь свой хищный лоск.

– Можно войти? – тихо, почти шёпотом спрашивает она, несмело переступая с ноги на ногу, и в этом её надломанном голосе не осталось и следа от прежней спеси.

Я молча отступаю в глубь прихожей, давая ей дорогу, после чего она проходит в квартиру.

Она поднимает на меня глаза и без всякого предупреждения тихо спрашивает:

– Меня действительно посадят?

Я тяжело выдыхаю и честно отвечаю:

– Я не знаю. Сейчас от меня уже мало что зависит.

Она едва заметно кивает, будто именно этот сухой и неутешительный ответ и ожидала услышать от человека, которого сама же когда-то заживо похоронила ради государственных выплат.

– Ко мне сегодня снова следователь приходил, прямо на работу заявился, – глухо продолжает она, нервно терзая пальцами край своей куртки, пока я храню угрюмое молчание. – Сказал, что если они до конца докажут умысел и сговор, то это чистая уголовка.

В этот момент её голос заметно садится, наверное, впервые за всё долгое время нашего непростого знакомства.

– Егор… господи, мне так страшно, ты даже представить себе не можешь, как мне страшно, – вырывается у неё жалобно.

И вот тут, глядя на её трясущиеся плечи, мне впервые за всё время судов становится её по-настоящему жаль. Но жаль не как любимую когда-то женщину и даже не как мать моего единственного ребёнка. Мне жаль её просто по-человечески. Потому что этот её страх перед тюремной решёткой он абсолютно настоящий, почти животный. И такое невозможно сыграть или подделать ради выгоды.

– Я не хочу в тюрьму. Я просто не переживу этот этап, – шепчет она и судорожно закрывает лицо ладонями, горько рыдая. – Я не хочу оставить Аньку совсем одну, ведь у неё, кроме нас, никого на этом свете нет, и что с ней будет, если меня закроют на несколько лет.

Через пару минут, успокоившись, Ника опускает руки, смотрит на меня своими покрасневшими от слез глазами и обречённо произносит:

– Я ведь прекрасно понимаю, что после всего этого кошмара я тебе больше не нужна, и ты меня ненавидишь.

Я так и не нахожу в себе сил ответить на это утверждение, потому что врать ей в глаза в такой момент уже совершенно не хочется, да и никакого практического смысла в этом притворстве всё равно нет.

Ника горько и понимающе усмехается, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и негромко добавляет:

– Вот видишь, ты даже спорить со мной не в состоянии, и это уже многое значит. Я даже эмоций в тебе никаких, кроме брезгливости не вызываю. Честно? Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я приду сюда, к тебе... я бы в глаза плюнула. Я бы никогда в жизни не пришла, если бы не это проклятое, позднее осознание, в какое именно дерьмо я вляпалась по самой уши. Я ведь не дура, Егор! И я не чудовище какое-то бездушное, как вы меня тут все выставить хотите перед следователем! Я просто хотела нормально жить. Это просто деньги... Обычные бумажки. Я же никого не убила и не уродовала! За что меня распинать?! Настоящие убийцы... те, кто людей пачками режут, они в тюрьмах столько же получают, сколько мне сейчас этот ваш прокурор шьёт! И что, я теперь из-за этих несчастных бумажек, должна буду несколько лет сидеть в одной камере с такими... с отбросами? С уголовницами, которые человеческого языка не понимают? Ты представляешь, что они со мной там сделают?! А что потом, Егор? Ты подумал, что со мной будет, когда я выйду оттуда?! С волчьим билетом, с клеймом зэчки, постаревшая, с сорванным здоровьем, без гроша за душой... Да лучше вообще не жить! Слышишь?! Лучше прямо сейчас в петлю или под поезд, чем так...

Ника выпрямляется, глубоко и шумно вдыхает, словно заставляет себя силой собраться с духом и вернуть хотя бы видимость прежнего самообладания. Человек, который всю жизнь привык выкручиваться, а теперь пришёл договариваться на моих условиях.

– Я готова на любые твои условия, Егор, – твердо произносит она. – Какие угодно, только не доводи это дело до тюрьмы.

Я долго, не отрывая взгляда, смотрю на неё, пытаясь разглядеть за этой внезапной покорностью очередное двойное дно.

– А если честно? Ты сейчас хоть немного раскаиваешься в том, что натворила, или тебе просто до усрачки страшно оказаться на нарах?

Ника опускает взгляд на свои сцепленные пальцы, и молчит, наверное, секунд десять.

– И то, и другое.

И это звучит настолько искренне, что я ей верю.

– Я клянусь тебе, я никогда не думала, что всё это зайдет так далеко и закончится такой катастрофой, – тихо добавляет она.

– Ну а как ты думала? На что рассчитывала?

– Я думала, что ты просто не вернёшься. Все так думали. А значит, никто бы и никогда не прикопался.