официальной версии пожара эту бутылку используют против Екатерины — обвинив ее в том, что она напилась в запертой гримерке перед выходом на сцену и не смогла выбраться из огня.

Юра, конечно же, знал об этом. Но в момент, когда посыльный передавал вино в руки балерины – в его висках ритмично и громко застучал пульс.

— Вино отравлено, — тихо сказал он.

Даша повернулась к нему.

— Что?

Он не моргнул.

— Оно отравлено.

— Это правда было? Или ты уже смотрел?

Юра нахмурился и потер пальцами лоб, будто только что пришел в себя.

— Нет… — он провёл ладонью по лицу. — Просто сцена показалась знакомой. Наверное, перепутал с другим фильмом.

Екатерина делала глоток. Где-то в складках тяжелого занавеса паренек с блеклым взглядом и редкой бородой чиркнул спичкой. Музыка становилась тревожнее. Даша придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. А Вяземский-младший уже мчался в горящее здание театра после того, как узнал о планах отца. Но слишком поздно.

Даша сжала руку Юры.

— Давай, скорее! — шептала она.

Юра смотрел внимательно, но без эмоций. Будто пытался собрать мозаику, и искал недостающий пазл в лицах актеров, которые просто воспроизводят режиссерскую фантазию.

Алексей выносил Екатерину из огня. Камера дрожала, вокруг рушились балки, дым застилал лицо. Он кричал её имя. Поздно.

Даша вытерла слезу и посмотрела на Юру. Он оставался равнодушен.

— Какой ты сухарь, — сказала она с шутливым возмущением.

— Это же просто кино, — улыбнулся он и поцеловал ее в лоб.

— Ты просто сам себе впечатление испортил своей теорией заговора. Даже если театр поджог отец, я не верю, что Алексей об этом знал.

Юра задумался.

— Он хотел сохранить своё положение не меньше отца, — сказал Юра. — Возможно, даже больше. Для него этот брак тоже был рискованным.

Даша посмотрела на него странно.

— Ты говоришь так, будто знал его лично.

Юра не ответил. Фильм закончился медленным кадром обугленного театра.

В комнате стало тихо. Даша повернулась к нему, провела пальцами по его щеке и поцеловала.

— Ты слишком напряжён, — прошептала она.

На секунду в его глазах мелькнула болезненная тревога, но Юра тут же заставил себя улыбнуться. Он наклонился и нежно поцеловал Дашу, крепко прижимая к себе. Свет от телевизора ещё мерцал на стене, отражая последние титры.

Глава 23. Забвение — это милость

1904 год

Днём прошёл короткий дождь, и теперь дорожки в саду Вороновых блестели, словно их покрыли тонким стеклом. Пахло влажной землей и жасмином. Слуги вынесли вглубь аллеи лёгкие плетёные кресла, но Екатерина не сидела — она шла медленно, позволяя Вяземскому сопровождать её по гравийной тропе, вдоль кустов сирени, которые только начинали наливаться цветом.

Он бывал в их доме все чаще. Хоть их семьи были дружны давно, все понимали, что внезапный интерес Вяземского-младшего к дому Вороновых возник по иной причине.

— Вы снова сердитесь на меня? — спросил он негромко.

— Я? — Екатерина подняла подбородок. — С чего бы?

— Вы избегаете смотреть мне в глаза.

Она остановилась. Вечерний свет ложился на его лицо мягко, подчеркивая резкие линии скул.

— Потому что вы слишком уверены в себе, — сказала она. — И в том, что всё знаете наперёд.

Он улыбнулся.

— О вас – нет.

— Разве?

— Разве можно знать женщину, которая каждый раз оказывается иной?

Он сделал шаг ближе.

— Вчера вы были дерзкой. Сегодня — задумчивой. А позавчера, когда спорили с вашим отцом, — вы были прекрасны в гневе.

У неё перехватило дыхание.

— Ваша наблюдательность пугает.

— Я не могу иначе. Когда вы входите в комнату, всё остальное теряет значение.

Он сказал это непринужденно.

— Вы льстите.

— Я не выношу лести.

Он взял её руку — на этот раз смелее. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он медленно поднёс её ладонь к губам, задержавшись чуть дольше, чем позволял этикет.

— Вы боитесь? — он посмотрел из-под густых черных бровей, не отводя лица от ее руки.

Екатерина вспыхнула.

— Я никого не боюсь, — гордо сказала она.

— Не меня, — сказал он мягче. — Того, что с вами происходит, когда вы рядом со мной.

Сердце её ударилось о рёбра.

— Вы производите впечатление человека, с которым нужно быть настороже, — призналась она с кокетливой усмешкой.

Он рассмеялся тихо.

— Это маска. Но рядом с вами она дает трещины, — он замолчал, будто подбирая слова. — С вами я забываю, кем должен быть.

Она вскинула взгляд.

— Значит, это вам должно быть страшно.

— Забвение — это милость, — произнёс он медленно. — Иногда единственная, что нам дарована.

Он коснулся её щеки — едва, кончиками пальцев. В этом прикосновении не было властности. Только осторожность.

— Я счастлив, что могу быть с вами тем, кто я есть.

Эти слова ударили сильнее любых клятв.

— А кто я есть, вы знаете? – спросила она осторожно.

— Нет. И это кружит мне голову.

Екатерина ощутила, как мир сузился до запаха его кожи, до шёпота листьев, до собственного бешеного пульса.

***

В своей комнате Екатерина закрыла дверь на задвижку и зажгла лампу. Пламя дрогнуло.

Писать — значит удержать чувство, не дать ему расплескаться. Она часто писала Софье, подруге детства. И часто — не отправляла письма. Складывала их в шкатулку. Слова были единственным местом, где она могла быть честной.

Перо коснулось бумаги.

«Софья, если бы ты видела его сегодня…»

Чернила ложились легко.

«Он смотрел на меня так, будто в мире больше нет никого. И я ненавижу себя за то, что верю этому взгляду».

Она остановилась. Сердце билось быстро.

«Он пугает меня. В нём есть что-то, что заставляет меня насторожиться. И всё же, когда он рядом, я забываю собственные страхи. Он сказал, что забвение — это милость. Но с ним я будто забываю, кто я такая. Если это милость, пусть Господь возьмёт её обратно».

Рука дрогнула. Комната вдруг показалась тесной. Воздух — густым. Пламя лампы зашипело и вытянулось тонкой струёй.

Екатерина вдохнула. Запах, сначала едва заметный. Не жасмин, не воск. Дым.

Она резко подняла голову. В комнате было пусто. Тяжёлые портьеры неподвижны. Окно закрыто.

«Показалось», — сказала она себе.

Сердце колотилось сильнее. Перо снова коснулось бумаги.

«Он всегда приходит прежде, чем случится непоправимое…»

Пламя