Чего тут было выбирать? Свадьба состоится и без нее. Зоя не обидится, если девчата передадут, что она, Оля, поехала «на присягу». Да и Костя, жених, коли понадобится, расскажет, что это такое: недавно вернулся из армии, про него даже заметка была в местной газете под названием: «Так служат наши земляки».

Значит, послезавтра она увидит Юру. На эту поездку даже отпрашиваться не надо — вполне хватит двух выходных. Правда, расстались они не так уж и давно — осенью. Оля еще не успела по-настоящему соскучиться, не то что Эля: ее парень служит уже год и далеко — на самолете целый день надо потратить. От Юры было два письма. Оля на оба ответила. Писал он весело, казалось, просто по-товарищески, про любовь в его письмах не было ни слова, не то что в письмах, которые получала Эля, — там все про любовь, от первой строчки до последней. А Юра писал о том, что у него все нормально, что «вникает» в армейскую службу и «заимел» новых друзей, а потом переходил к вопросам: как, чем живет она, ходит ли в кино, на танцы, что нового у ее подруг по общежитию, по бригаде, открыт ли спортзал.

Вот, к слову, о спортзале. Он-то их и свел, верней, комсомольско-молодежный субботник на этой стройке. День для субботника выдался неудачный — хмурый, мокренький, с моросящим дождем, но Юра и еще несколько парней и девчат весело взялись за дело. Глядя на них, приободрились и остальные, и субботник разгорелся, точно костерок, в который подбросили сухих веток. Девчата стали разбирать кирпич, сваленный кучами с машин. Ребята относили его каменщикам, и на кладке работа тоже пошла веселей.

Юра был не из фабричных. Он работал в горэлектросети, а на субботник пришел, чтобы помочь другу Жене Поспешилову, из ремонтно-механического отдела. Женя был невысокий, плотный, сильный, а Юра — сухощавый, как богомол, и на голову выше друга. Они так нагружали носилки, что те натужно крякали, когда ребята поднимали их и несли, чавкая ботинками по раскисшей красной глине. Оля задорно крикнула Юре: «Эй, чернявенький, не переломись!» А он, оглянувшись на ходу, ответил: «Не боись, курносая, у меня кость крепкая». Вроде бы до этого и не смотрел на нее ни разу, а заметил, что курносая.

Вечером, на танцах в парке, он подошел к ней как старый знакомый и назвал по имени. Видно, у Жени вызнал.

— Привет, Оля. Ну, как настроение?

Они вместе бегали в кино и на танцы, ездили в лес за земляникой, загорали и купались. Юра научил Олю плавать по-настоящему и лежать на воде лицом вверх. Вдвоем они уплывали по реке далеко от пляжа, в темные и круглые, заросшие кувшинками бочаги и ныряли там, стараясь достать до дна, и как-то видели большую, зеленую, вроде тинистой коряги, щуку. Она торчком стояла в водорослях, наподобие топляка, и, лишь когда Оля протянула к ней руку, быстро изогнулась и отпрянула в сторону…

В общем, это была просто дружба парня и девушки, Оля не замечала в ней ничего серьезного, ничего такого, что могло бы повлиять на ее будущее. Ни слова не было сказано о любви, даже и намеком. Прощаясь, они обменивались рукопожатием как добрые товарищи. Оля, конечно, думала о любви и ждала ее, как всякая девушка, которой уже за восемнадцать, но совершенно не связывала этих дум с Юрой. Ей казалось — любовь должна прийти не через дружбу, а иначе, по-особенному, значительно, так что с первой минуты будет ясно — вот она, любовь!

Лишь перед тем, как Юре уйти в армию, в их отношениях появилось что-то особенное. Приглашая ее на проводы, он сказал:

— Так уж положено: на проводах у парня должна быть своя девушка. У меня никого нет, кроме тебя. Будь на проводах моей девушкой, ладно?

Оля согласилась. «Почему бы и нет? — подумала она. — Раз надо…»

На проводы Юры много пришло парней и девчат, но родители его были подчеркнуто внимательны к Оле. Она чувствовала: к ней приглядываются, она на этом вечере после Юры — главная. Это и волновало, и настораживало. Но даже и в этот, последний их вечер не было ни прощальных объятий, ни объяснений в любви. Когда все разошлись, Юра, присев с ней на диван возле неубранного стола, попросил фото — на память. Оля обещала принести утром к военкомату. Он долго молчал, потом спросил осевшим голосом:

— Ты будешь скучать по мне?

— Не знаю. Вообще-то я к тебе привыкла.

— Я тоже, — признался он. — Сильно привык.

— Ты научил меня плавать.

— Ну, это пустяки.

— Я как поплыву, так о тебе подумаю… А помнишь щуку в бочаге?

— Ага…

— Зеленая такая.

— Ага.

— А субботник…

— И субботник. Ты будешь ходить в спортзал?

— Буду. Я люблю играть с мячом.

— А на субботнике я тебя моментально заметил. Ты была в синих джинсах и красных резиновых сапогах.

— И я тебя заметила. Вы с Женькой так много поднимали! Женька-то крепкий, осадистый, а за тебя я побаивалась.

— У меня потом неделю плечи ныли.

— Вот видишь…

Прощаясь, Юра ненадолго задержал ее руку в своей, словно беззаботного воробышка, готового упорхнуть.

— Моим предкам ты понравилась.

— Они у тебя хорошие.

— Дело не в них… Я буду писать тебе.

— Пиши. Я люблю получать письма.

— А тебе многие пишут?

— Да, папа с мамой, брат — он женился недавно, в Кирове живет, подруги, наши, деревенские…

— А… Ну, это ладно. Вот и я буду тебе писать.

Утром Оля отпросилась у сменного мастера и прибежала к военкомату, где уже скопилась небольшая толпа родителей, подруг и товарищей призывников. Кто-то из ребят монотонно тренькал на гитаре, все ждали, когда выйдут призывники. Олю отпустили всего на час, и она, подождав минут сорок, отдала маленькую фотографию — «визитку», завернутую в листочек из школьной тетради, родителям Юры. А он недавно писал, что эта визитка всегда при нем, в кармане гимнастерки, иногда он на нее поглядывает. Недавно увидел на одной из работниц столовой косынку, такую же, как на фотографии Оли,