одеялами на полу, по телевизору шла мыльная опера с приглушенным звуком. Зал уступил место большой открытой кухне с огромным панорамным окном, обрамляющим городской горизонт. Все вокруг создавало картину теплого хаоса: посуда, сложенная горой в раковине, запах дешевого цветочного спрея для тела, десять пронумерованных крючков на стене, где висели рюкзаки и сумки через плечо. На обеденном столе стояло несколько открытых бутылочек с лаком для ногтей «Уэт-эн-уайлд», источая химические испарения. В левом виске у меня запульсировала боль. Все будущие головные боли я буду ассоциировать с этим моментом, когда моя новая реальность приняла твердые очертания. Рядом с пузырьками лака была разложена колода ужасающе иллюстрированных карт Таро. Я взяла карту с десяткой мечей, пронзающей скелетообразного быка, один меч прошел через его печальные глазницы. Я смотрела на него довольно долго, а потом голос позади меня сказал:

– Разрушение, окончание, вероятно предательство. Но в некотором роде и подарок.

Я выронила карту и обернулась, чтобы увидеть говорившую, которая могла быть только Велвет. В украшенном стразами спортивном костюме из синего велюра, с длинными обесцвеченными локонами, по манерам она казалась молодой, но кожа у нее была покрыта глубокими морщинами и бронзовым загаром. Позже я обнаружила в гараже горизонтальный солярий, в котором Велвет проводила ежедневные медитации.

– Она же просто лежала здесь, – сказала я о карте. – Я ее не выбирала.

– Карты сами выбирают нас, – небрежно заметила она. Губы у нее были окрашены за пределами естественного контура, поэтому казалось, что она всегда улыбается, даже если никакой улыбки не было. Заметив ожидающий вид женщины, я предположила, что она ждет, пока я представлюсь. Но Кристина велела не говорить, кто я, а назвать только ее имя, и этого будет достаточно. Чтобы я не грустила и никому ни в чем не исповедовалась, даже Велвет: «Не открывай дверь и на мизерную щелочку. Никогда не знаешь, что может через нее проникнуть».

– Меня прислала Кристина, – сказала я Велвет.

– За эти годы у меня побывала не одна Кристина.

Как же описать соседку?

– Виноградный сок, – сделала я попытку.

– А-а-ах, да. Последний раз я ее видела, когда она выходила через ту дверь, в которую ты только что вошла. Я не трачу время на размышления о том, что происходит с моими девушками после их ухода. – Она подошла ближе, подняла руки у меня над головой и закрыла глаза, а через некоторое время сказала: – Ты видела какие-то жуткие вещи.

Потом Велвет подожгла пучок бледно-зеленых листьев, и вокруг меня поплыл тяжелый дым. Я сдержала кашель.

– Ты от него не избавишься. – Он был тут, рядом, темный попутчик моего отца.

Велвет потушила скрутку в маленькой миске с песком.

– Не избавлюсь, – согласилась она, – но ты однажды сможешь.

Она накормила меня обедом из куриных энчиладас, разогретых в микроволновке, и взмахом руки выгнала других девушек, когда они прошли через комнату.

– Думаю, в твоих интересах изменить внешний вид. Большинству моих девочек смена имиджа пошла на пользу как в практическом, так и в психологическом плане.

Мне было интересно, не находится ли большинство ее девочек в бегах, как и я.

– Они все похожи на тебя так или иначе. Ни одна не хочет, чтобы ее нашли.

– Ты читаешь мои мысли? – спросила я.

Она пожала плечами, ее большая грудь качнулась вверх и вниз. Я заставила себя сосредоточить мысли на еде, скрыть от Велвет правду о том, что привело меня сюда. Когда я закончила есть, она повела меня наверх, в свою спальню, помещение с монструозным дизайном в стиле казино, с черными стенами и полностью рабочим игровым автоматом – вишня-вишня-вишня, – стоявшим рядом с кроватью вместо тумбочки. Велвет усадила меня за светлый туалетный столик и обрезала мои песочно-русые волосы до подбородка. «Золотая канитель» – так ты их называла, но теперь их перекрасили в темно-бордовый цвет, подогнав брови в тон. К тому времени, как Велвет закончила со мной, я больше не была Каллой Лили.

– Как нам тебя называть? – спросила она.

Я хотела сказать «Селин», но остановила себя. Конечно, у меня была карточка социального страхования Селин и ее свидетельство о рождении, но называть себя ее именем казалось неправильным: слишком явное напоминание. Как я начну все заново, если придется постоянно слышать имя из прошлого?

– Зовите меня Кей.

* * *

Каждый день нужно было заниматься мелкими делами по дому, и я усердно выполняла свою часть работы, все еще опасаясь, что беспорядок может послужить основанием для побоев. Закончив с делами, я не валялась на полу на подушках, как другие девушки, а продолжала двигаться. Если я останавливалась, ко мне незаметно подкрадывались мысли о падении отца, его раздробленном на куски теле, крови, залившей тротуар. Поэтому я исходила весь город вдоль и поперек. С новой прической, отощавшим телом и потемневшими глазами я не боялась быть узнанной: люди смотрели не на меня, а сквозь меня. Я питалась тем, что находила. В доме всегда были продукты, но я не хотела, чтобы другие девушки обвинили меня в том, будто я их объедаю, и затаили на меня злобу. Мир строился на взаимном обмене, а я не могла предложить Велвет ничего, кроме ответственности. В кафешках «Пирса 39» я объедалась бледно-красными крабами, все еще полными мяса, и нежным подтаявшим мороженым «Черри Гарсия» – туристы небрежно выбрасывали их недоеденными в мусорные баки. Я смотрела на море, снова и снова прокручивая в голове спор о том, жить мне или умереть. Жизнь казалась слишком мучительной. Но что-то начало происходить во время долгих прогулок. Я начала понимать, что выбор в пользу жизни едва ли стоит делать ради прошлого – скорее ради потенциально совершенно иного будущего. Если я, конечно, выберу его.

Примерно через полгода с начала моего проживания в доме Велвет пришло письмо от Кристины, написаное скупыми словами, но я поняла подтекст. Она надеялась, что у меня все в порядке, и хотела сообщить, что Селин наконец скончалась тем утром и что несколькими днями ранее ей самой поставили диагноз, о котором Кристина давно подозревала, и она отказалась от лечения: «Я достаточно насмотрелась на медицинскую систему, чтобы не участвовать в этом. Завтра я вывезу нас обеих в море. Никому ни о чем сообщать не буду». Внутри письма был второй конверт с надписью «Она покоится в мире». Я открыла его и увидела поляроидный снимок Селин, лежащей на кровати в мерцающем сиянии постоянно включенного телевизора; в ее безвольно сложенные руки было что-то вложено, сначала я приняла предмет за крест, но при более близком рассмотрении опознала пульт от телевизора.