блеснул слепящим, неземным светом. Крада на мгновение зажмурилась. Когда открыла глаза, у пня никого не было, только маленькие, аккуратные следы босых ног вели прямо к заиндевевшей стене амбара и там… обрывались, будто их владелица растворилась в деревянных досках.

Крада провела рукой по шершавым, обледеневшим бревнам, только снег посыпался с них, да где‑то вдали снова раздался тот же смех — будто колокольчики рассыпались по насту.

Глава 10

Голосиста пташка, да черна рубашка

Солнце уже совсем выползло из-за леса, хотя всё ещё бледное и негреющее. Воздух даже в сенях был ледяным и пах мышами, а из горницы, как только Крада толкнула дверь, ударило тёплой, густой волной — запахом жареной ржаной лепёшки, дыма и невидимых остатков человеческого сна.

Людва возилась у печи. Сковорода на углях шипела и плевалась, от неё шёл тот самый вкусный, едкий дымок. Варька устроился прямо на полу, прислонившись спиной к теплым кирпичам. В руках у него болталась старая пряжка от какой-то сбруи, а палец, обмотанный тряпицей, водил по меди, натирая её до розоватого блеска. И он напевал. Негромко, в такт движению руки, словно забывшись:

— Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

— Опять за своё, — буркнула Людва, не оборачиваясь, лишь крутанув плечом. Голос у неё был сонный, хрипловатый от утренней жары. — Брось эту дурь. Откуда у тебя взялось?

Варька оторвался от своего занятия, поднял на мать искренне удивлённое лицо. Пряжка блеснула в его пальцах.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Разве не ты пела?

— Да я сроду такой ерунды не слышала.

Крада с трудом стянула пимы, вставшие колом на морозе, потопала в толстых носках по половицам, подошла к печи и просто протянула к теплу ладони. Кожа от долгого касания льда загрубела и явно собиралась покрыться цыпками, а жар обжёг приятно, почти больно.

— Не зверь, не ветер, не птица крылом

А тот, кто живёт между тенью и льдом… — тихо, почти неслышно продолжал напевать под нос Варька.

— На кой это тебе? — Крада кивнула на его пряжку.

Мальчик мотнул головой, уже снова углубившись в полировку.

— Нашёл в сундуке. Блестит же, я её сегодня на красивого «сизаря» у Свана выменяю. У него отцовские птицы, высоко летают. А мы с Яремом и Митичами у амбара голубей гонять собрались — моя новая покажет, на что способна. Увидишь, как кувыркаться будет!

Людва тем временем сгребла лопаткой подрумяненную лепёшку на деревянную тарелку и, наконец, кивнула Краде коротко и деловито.

— Вернулась. Самовар вскипел. Садись, пока не остыло.

Варька отложил пряжку и потянулся к лепёшке, но его взгляд уже метнулся к заиндевевшему окошку, будто ловя за стеклом чьё-то движение.

— Мам, а я на улицу? — выпалил он, откусывая горячий край и обжигаясь. — Ярем ждёт!

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезала Людва, не глядя на него. Она поставила перед Крадой чашку с густым чайным паром. — Дров не наколол, все утро с этой блестяшкой, а дела стоят.

Варька насупился, его счастливое оживление сдулось, словно щёки иголкой тонкой проткнули.

— Я потом! Я быстро, честно! Мы у амбара только…

— Сказала — нет. Сначала дрова. Поленница пустая. Мёрзнуть будем?

— Всегда я! — буркнул он, шаркая ногами. — Все гуляют, а я как каторжный!

— У тех, кто гуляет, отцы дома, — жёстко, почти зло сказала Людва, и на миг в горнице стало пронзительно тихо. — А у тебя кто? Ты в доме теперь за мужчину. Вот и работай.

— А когда дров… — прошептал резко притихший Варька. — Тогда можно?

— Можно, — кивнула хозяйка, взгляд ее потеплел. Видимо, сама уже пожалела о своих словах.

Варька, увидев, что отступать некуда, шмыгнул носом, доел лепёшку и, понурившись, поплёлся в сени — натягивать зипун и варежки. Сквозь притворенную дверь донёсся звонкий удар топора о плаху — начал колоть щепу для растопки. Работал он сноровисто, не по-детски: удар, ещё удар, сухой треск полена.

Людва вздохнула, села на лавку напротив Крады и взяла мокрую тряпицу. Руки у неё были красными, в царапинах.

— Куда это ты с утра пораньше-то? — спросила она, смахивая крошки со стола. Вопрос прозвучал не допросом, а скорее как ритуальная фраза, чтобы нарушить тишину.

— Прошлась, — уклончиво ответила Крада, грея ладони о глиняную чашку. — К реке.

— И чего же ни свет ни заря подскочила?

— Да не спалось что-то, — Крада решила, что если Людва играет в кошки-мышки, то и ей пока не стоит выдавать ночной страх Варьки. — Да и не одна я подскочила. Встретила там вашу межмеженку. Велимиру, которая вчера у колодца требу проводила.

Рука Людвы, водящая тряпицей, на миг замерла. Потом снова задвигалась, чуть резче прежнего.

— Встретила… Ну и? — Голос её был нарочито равнодушным, но в одном этом «ну и?» слышалось море усталого страха и запретных вопросов.

— Поговорили, — сказала Крада осторожно. — Она… упомянула, что помогает Варьке. Ставит межу. Ты же посылала, так?

Людва охнула и села.

— Хоть и межмеженка, а язык, как у всех наших баб, без костей.

— Людва, — Крада посмотрела на нее долго и пристально. — Ты скрываешь что-то о Варфе?

— А тебе что за дело о моем муже? — огрызнулась та. — Зимовать пустили, вот и зимуй. На печке тепло, Морок не сунется, я ему чашку с молоком каждый вечер на крыльцо ставлю. А перезимуешь, уходи, куда шла со своей птицей.

— Да что ж вы мне все моей чужестью пеняете? — Крада раздосадовалась. — Мальчишку не жалко? Тепло, говоришь? А если то, что собак морозит, тепла не боится? Если оно не Морок?

— А чему еще быть? — упрямо гнула своё Людва, глядя не на Краду, а куда-то поверх ее головы.

— Другому чему, сама знаешь. С застарелой обидой на несправедливость приходящему. Расскажи мне про то, что случилось с Варфом, Людва. Я, может, помочь смогу. Хотя бы попытаюсь. Ты же не зря сына посылаешь к межмеженке, значит, чуешь что неладное. Люд, вдвоём-то горе твоё сподручнее разгребать, разве нет? Или… Ты сама в том, что случилось с твоим мужем прошлой зимой, замешана?

— Тьфу ты, — Людва, кажется едва удержалась, чтобы не бросить в Краду тряпкой. —