объяснено быть не может. Что же касается вашей памяти, расскажите подробно, что вы помните.

— Ну, господин доктор, не так уж и много. Я помню, как говорить по французски, как ходить, фехтовать. Можно сказать, что все остальное я забыл — своё имя, внешность, родной язык, практически всё.

Доктор задумался, поднял глаза куда-то вверх, почесал свою голову, и произнёс:

— Таковы свойства нашей памяти. Всё что мы запомнили позже, хранится в ней более прочно, а ранние сведения более хрупки. Это вполне естественно. Ваше падение привело к перемешиванию гуморов в вашей голове, нарушило их естественный ток.

— Гуморов?

— Да, именно. Представьте себе, но наше тело по большей части состоит из жидкостей, сколь не трудно в это поверить. В нас течёт кровь, лимфа, различные виды желчи и тому подобное. Это и есть гуморы, от их течения и зависит наше здоровье. У вас же в голове они смешались, совсем как желток и белок, если их взбивать.

Доктор подумал ещё немного и подытожил.

— Сейчас никакой опасности, месье, для вашей жизни и здоровья нет. Но вам нужен полный покой — крепкий сон, прогулки, никаких напряжений, ни физических, ни умственных, ни эмоциональных. Пейте вот эти капли утром и на ночь, — он протянул мне пузырёк, — Если в течении двух дней у вас начнёт болеть голова, будет двоиться в глазах, или случится припадок — немедленно обращайтесь ко мне. Если же эти два дня пройдут нормально — вы полностью здоровы. Что касается потери памяти. В этом нет ничего удивительного, самое обычное дело при травме головы или падении. К сожалению, медицина, в теперешнем её состоянии, здесь бессильна. Лучшим лекарством будет время и молитвы господу. Вот собственно и всё.

— Доктор, — спросил я, — А что содержится в лекарстве? — мне очень не хотелось начинать жизнь в этом мире с лауданума или ртути.

— О, поверьте мне, это замечательный проверенный препарат, который придаст вам спокойствие — настой валерианы на дистиллированном спирту. Ну всё, месье. Вы обязательно выздоровеете, поверьте моему опыту. А я откланиваюсь, всего наилучшего.

Ободрённый сведениями о моем здоровье, месье Мартель объявил что ужин готов. Я помог Элизе принести в столовую комнату еду, которую она приготовила. Ужин начался с молитвы на французском языке. Её произнёс Пьер Мартель.

Прочитал он эту молитву нараспев, на какой-то красивый мотив, а Элиза ему подпевала в некоторых местах. После того, как мы сели, наступило тягостное молчание. Пьер Мартель строго посмотрел на меня и задал вопрос:

— Бертран, ответь, ты совсем забыл свою веру?

Я понял, что «да» это неправильный ответ. Взглянув ему прямо в глаза, я ответил:

— Верую в Господа нашего, Иисуса Христа. Но детали я не помню, это правда. Что вы от меня хотите, я ведь даже забыл напрочь своё имя и родной язык.

Месье Мартель кивнул головой и продолжил:

— Дьявол насылает на нас всяческие ухищрения, поэтому я должен спросить тебя вот о чем. Кого ты называешь главой нашей церкви?

Странно, но это я помнил. В «предыдущей» жизни я прочитал множество европейских трактатов по фехтованию, был поверхностно знаком с историей европы, войнами между католиками и протестантами, которые охватили большинство стран. Основные положения реформистской доктрины были мне также известны.

Во Франции протестантов, точнее кальвинистов, называли гугенотами. У них была очень сложная и драматическая история. Король, тот что правил при Ришелье и трёх мушкетёрах, все никак не могу запомнить его имя и порядковый номер, ввёл практику так называемых драгонад. В дома гугенотов подселяли «профессиональных соседей» — драгунов, и после серии дебошей хозяева принимали католичество, или бежали куда глаза глядят. Поэтому многие добропорядочные горожане-гугеноты тщательно скрывали свою веру, несмотря на Нантский эдикт, даровавший им право на вероисповедание.

Я посмотрел на Мартеля, на Элизу, на обстановку вокруг. Никаких икон, распятий. Молитва на французском языке. Я замер на мгновение, словно перед прыжком в воду. Интересно, они меня сразу сдадут местной охранке Ришелье, если я ошибся? А может зарежут ночью, если я отвечу не правильно, или всё-таки спишут на мой недуг?

— Глава нашей церкви Иисус Христос.

— Хорошо. Веруешь ли ты в то, что для спасения нужны вера и дела, или достаточно одной веры? Что ты помнишь о таинстве причастия? Считаешь ли уместными молитвы святым и Деве Марии? Допускаешь ли существование чистилища?

Однако, я попал в весьма трудное положение. Люди во время, в котором я оказался, относились к вопросам веры как к вопросам жизни и смерти буквально.

— Для спасения требуется только вера. Христос присутствует в хлебе и вине духовно. Молитвы святым и Деве Марии неуместны. Чистилище не существует.

Пьер Мартель ободряюще улыбнулся и заключил:

— Ну что же, я рад что ты не забыл основы. Теперь мы все можем со спокойной душой приступать к пище.

Ужин был простым, но сытным — похлёбка из чечевицы с копчёностями, хлеб, сыр и яблоки. Вино, в отличие от прежней кислятины, было густым и терпким. Месье Мартель ел не торопясь, его лицо было серьёзным. Элиза украдкой поглядывала то на него, то на меня. Я чувствовал, что назревает что-то важное.

— Бертран, — наконец, произнёс Пьер, откладывая ложку. — То, что случилось с тобой, это знак свыше. Последнее предупреждение. Твоя голова прояснилась, и это хорошо. Пора и нам прояснить наше положение.

Он обвёл взглядом столовую, его взгляд смягчился на мгновение.

— Этот дом, эта лавка. Всё это уже не моё. Контракт подписан, задаток уплачен.

Я перестал жевать, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Продан? Но почему?

— Потому что гугенотам в Париже делать нечего, — голос Мартеля был спокоен и твёрд. — Нантский эдикт это клочок бумаги, который кардинал в вот-вот порвёт. Драгуны в домах, поборы, унижения. Завтра они могут отобрать всё, не заплатив и су. Я не буду ждать, пока мою дочь оскорбят, а мою собственность сожгут. Мы уезжаем.

— Куда? — спросил я, хотя ответ был уже ясен.

— В Амстердам. Там жених Элизы, Якоб ван Дейк. Он хороший человек, преуспевающий торговец. Наша община там сильна. Я открою новое дело. А ты — он пристально посмотрел на меня, ты поедешь с нами. Это не обсуждается. Я дал слово твоему отцу.

Элиза, до сих пор молчавшая, тихо сказала:

— Отец все продумал, Бертран. У нас уже готовы документы, упакованы самые необходимые вещи. Слуг я распустила на прошлой неделе, под предлогом ремонта. Они уже в пути, ждут нас в Руане.

Вот так. Никакого выбора. Меня просто ставят перед фактом. Бежать из Франции. В Голландию. XVII век.

— Когда? — единственное,